vibrators for sale women sex toys best sex toys Best vibrater lesbian sex toys male sex toys vibrators for sale bondage gear adult products vibrater bedroom toys women toys bondage toys toys for adults sex toys vibrators for women cheap vibrators toys adults toys for couples lesbian toys male toys adult vibrators adultsextoys dick toys female toys quiet vibrators rabbit toys couples toys silent vibrators strap on toys masterbation toys buy strap on glass toys rabbit vibrater toys woman adult female toys toy saxophone

best rabbit vibrator for sale good vibrators for adult wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women good vibrators for women best rabbit vibrator for sale
Рецензия Р. Арбитмана на пьесу "Николаев" и др. тексты журнала "Волга" - Алексей Слаповский
  • Главная
  • Рецензии
  • Рецензия Р. Арбитмана на пьесу "Николаев" и др. тексты журнала "Волга"

Рецензия Р. Арбитмана на пьесу "Николаев" и др. тексты журнала "Волга"

 
Лев ГУРСКИЙ

Ноябрьско-декабрьский выпуск литературного журнала «Волга», последний в минувшем году, вышел из печати и пришел к читателям в срок, без опозданий - то есть в конце декабря.

В принципе, календарь позволял нам напечатать обзор журнала в номере газеты, венчающем год, однако мы сознательно отложили публикацию на середину января. Следовало дождаться, пока граждане немного отойдут от долгоиграющих новогодних праздников: выберутся из-под елки, подметут с пола хвою и осколки разбитых шариков, выбросят пустые бутылки и кожуру мандаринов, умоют лица от салата, при помощи анальгина или рассола приглушат отбойные молотки в головах и более-менее вернутся к повседневной жизни, в которой есть место не только телепузикам Петросяну, Киркорову и Галкину.

Дело в том, что новогодняя журнальная книжка «Волги» получилась не праздничной. Абсолютно. С другой стороны, употребить в данном случае слово-антоним «будничный» тоже язык едва ли повернется. Какие уж тут будни! Достаточно напомнить о том, что центральная публикация номера - пьеса бывшего земляка (а теперь москвича) Алексея Слаповского - называется жутковато: «Николаев. Просто убийство». Первая пришедшая на ум историческая ассоциация обманывает. Нет, заглавный герой пьесы - вовсе не тот Николаев, который в далеком 1934-м застрелил главного партийного вождя Ленинграда и тем самым дал удобный повод развязать «Большой Террор». Действие пьесы происходит в наши дни, Николаев и впрямь совершил убийство, но только убитый - не вождь, а бомж.

Внешне обстоятельства дела смахивают на пьяную бытовую ссору, однако таковой не являются. Убийца с убитым не ссорились и, в общем, не были особенно пьяны. Ни читатели, ни персонажи пьесы, окружающие Николаева, ни даже сам убийца не могут взять в толк, отчего это преступление произошло. Виновник, правда, хотя бы пытается оценить то, что случилось, разобраться в себе. «Таня, я не переживаю, - бормочет главное действующее лицо, обращаясь к жене. - Будто не человека убил, а... Таракана или мышь. Да нет, мышь и то жалко, помнишь, у нас мыши завелись, я поставил мышеловку, мышонок попался маленький, ему только хвост прищемило. Ты сказала в унитаз его спустить, а я пожалел, потихоньку в подъезд вынес. Мне жалко его было. А человека почему-то нет. Я вообще не чувствую, что убил. До меня не доходит... Нет раскаяния, Таня. Это ведь страшно, что нет, да?»

Ответа и на этот, и на другие больные вопросы Николаев, однако, не получит. Автор не будет играть с читателем в поддавки. Что случилось с героем - вспышка неконтролируемой ярости? Временное помутнение его рассудка? Внезапно взыгравший в нем «комплекс Родиона Раскольникова» («тварь ли я дрожащая или право имею»)? Или для Николаева совершенное убийство - единственный доступный ему способ разорвать липкий кокон жизненной рутины, очертя голову спрыгнуть с нескончаемой карусели, нарушить размеренный кошмар повседневного бытия? Неясно. Впрочем, все, кроме самого преступника, на протяжении пьесы не рефлексируют, не стремятся искать сложных решений, старательно вписывая происшествие в привычный понятийный ряд. Для следователя Журова Николаев - безликий фигурант в бесконечной череде, для адвоката Земцова - такой же безликий подзащитный, для полицейского психиатра Кириллова он - случай из практики, для соседей - темный и страшный монстр, чей пример опасно-заразителен, для законной жены Татьяны - юридически родное (хотя и слегка дебильное) существо, которое необходимо спасать от тюремного срока уже в силу того, что вроде бы так положено: семья, дети, привычки.

По Слаповскому, абсурдность описываемой им ситуации в том, что единственным человеком, пытающимся ДУМАТЬ, тут оказывается персонаж, который совершил злодейство, не имеющее оправдания. А все «нормальные», «обычные», «приличные» люди, его окружающие, руководствуются не разумом, не чувствами, но лишь простейшими рефлексами. В помраченной вселенной, куда волею судьбы угодил Николаев, только он сам может быть себе и следователем, и психологом, и судьей, и палачом - он один и более никто...

Абсурд, окружающий нас от колыбели до могилы, оказывается неотъемлемой частью сюжетов большинства публикаций этого номера «Волги». К примеру, персонаж рассказа «Колун» известных пермских прозаиков Вячеслава Букура и Нины Горлановой зачем-то записывает в дневнике пришедшую ему в голову идиотскую мысль (кстати, как и у Слаповского, она имеет отношение к убийству) - и именно эта мысль, облеченная в слова, моментально становится для жены героя причиной непоправимой ссоры, вплоть до разрыва.

Заметим, что у вышеназванных Букура с Горлановой репутация авторов-реалистов, даже натуралистов, но натура, ими описанная, словно позаимствована у Беккета или Ионеско. Законопослушные граждане, примерные члены социума бестолково слоняются по тексту то ли в ожидании Годо, то ли в поисках носорогов, то ли под влиянием броуновского движения молекул. Вот лишь небольшая цитата из рассказа: «Тут подъехал на внедорожнике сын Юлиана, для которого отец в свое время предложил несколько имен на выбор из Карамзина. Как там: Образец? Упадыш? Мирон? Да, Мирон. Мирон подошел с женой - у нее платье в радужных заломах, как будто женщина находилась в процессе превращения в насекомое. И он говорил в мобильник: «Хорошо, я куплю кран». Мы думали: речь о водопроводном кране, но потом оказалось, что это подъемный. Он был какой-то бизнесмен. «Здоровьишка не стало», - как-то по-стариковски начал Юлиан. «Да, проблемы, - сказал сын голосом жидкого азота и протянул сто долларов, добавив: - Кран упал у меня на стройке. Просто дыра в бюджете!»

Где пролегает граница между нормой и отклонением от нормы? И каков критерий оценки? В рассказе «Дурашка» Михаила Окуня возникает женщина, которую как будто трудно признать нормальной. «Произошла какая-то беда при ее рождении - что-то пережали по недосмотру, перекрыли кислород новому человеку. Последствия остались на всю жизнь: говорила она с трудом, короткими фразами, механическим голосом. С еще большим трудом соображала. Слабоумие отразилось и на ее лице». Ее безымянный (в рассказе) дружок, напротив, вменяем и деловит, легко приманивает дурочку и бросает ее, не задумываясь, механически. По большому счету, именно он, а не она, в итоге смахивает на робота с четко заданной жизненной программой. Примерно так же в рассказе Ольги Абакумовой «Мелодии вечного сна» как будто традиционная и вполне очевидная ситуация лишена однозначности. Да, здесь присутствует - как неизбежная квартирная данность - больная бабка («Много лет парализованная на одну руку и одну ногу, бабушка еще могла кое-как передвигаться. Передвигалась она крайне медленно, опираясь на деревянную палку, едва переставляя ноги, подавшись всем телом вперед, как падающее дерево или Пизанская башня, с вечно всклокоченной седой головой, в красном байковом халате, надетом поверх ночной рубахи в зеленый горошек»). Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что старость для автора - признак не только и не столько возраста, но состояния души. Героиня, названная Старухой (имени у нее нет и как будто не было никогда), физически вовсе не старая и не дряхлая, заранее, едва ли не с юности, поместила себя в некую возрастную страту и пребывает в ней десятилетиями: так спокойнее, проще, уютнее...

Напоследок - еще об одном рассказе ноябрьско-декабрьского номера. Текст «Нелегалов» Ирины Косых невелик по объему, но показателен. В коммуналке обитает троица иммигрантов: Зухра, Батыр и дед Асланбек. Судя по разговорам персонажей, все трое - образованные гуманитарии, готовые денно и нощно обсуждать проблемы мировой литературы. Но из всей троицы лишь ненормальная (со справкой) Зухра вкалывает на трех работах, добывая деньги, а оба вменяемых ценителя изящного с удовольствием живут за счет соседки, время от времени отправляя ее подлечиться к психиатру Станиславскому. «На приеме у нее Станиславский первым делом спрашивает: у вас долги есть? - вспоминает один из персонажей. - Мы все хором отвечаем: нет! А она вдруг: есть! Помолчала и добавила: моральные, нравственные. Ну, он как услышал такое, тут же без разговоров направление выписал. Ее в беспокойное отделение определили...» В самом деле: куда еще девать человека с нравственным долгом? Оставим этот вопросец без ответа...