vibrators for sale women sex toys best sex toys Best vibrater lesbian sex toys male sex toys vibrators for sale bondage gear adult products vibrater bedroom toys women toys bondage toys toys for adults sex toys vibrators for women cheap vibrators toys adults toys for couples lesbian toys male toys adult vibrators adultsextoys dick toys female toys quiet vibrators rabbit toys couples toys silent vibrators strap on toys masterbation toys buy strap on glass toys rabbit vibrater toys woman adult female toys toy saxophone

best rabbit vibrator for sale good vibrators for adult wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women good vibrators for women best rabbit vibrator for sale
Интервью Алисе про жизнь и про любовь - Алексей Слаповский

Интервью Алисе про жизнь и про любовь

2005

Лис!
Получилось страшно длинно, но сама виновата – такие вопросы. Видимо, давно я толком не выговаривался. Сократи, как пожелаешь.
А.
 


1.    Какие изменения в современном обществе произошли за последние 20 лет? В людях?

    Вопрос глобальный… Ясно лишь одно: в эти 20 лет уместилось то, что другие страны переживают лет за 200. «Круче» лишь в Африке: там за несколько десятилетий сменился не просто общественно-политический строй, как у нас, там цивилизации сшиблись, от этого и кровь, и голод, и эпидемии, и междоусобные свары.
    Теоретически: могли бы мы пойти тем путем, что идет Китай (некоторые считают этот путь оптимальным)? То есть – сохранение или постепенная реформация политической системы с внедрением рыночных отношений.
    На самом деле такой путь был и выбран вначале: перестройка, гласность, кооперативы… Но народ быстро сориентировался и сделал свой выбор, он не захотел жить в межеумочном состоянии. И так в нем долго жил – надоело. Когда люди говорят: «они там устроили переворот» или: «скупили все на корню», или: «погубили Россию демократы!» - они сетуют сами на себя. Кто «они»? Те, кого мы выбрали. Кто скупил? Да наш же сват и брат. Или сосед. Или одноклассник. Кто демократ? Да все мы были на переломе демократы. Или почти все.
    Еще одно соображение: нам просто не дали бы шанса пойти другим путем. Та же Америка не дала бы. Она выиграла, это надо признать.
    В мире много стран, судьбы которых в основном похожи. Есть две страны и один народ с уникальными судьбами. Страны – США и Россия, народ – евреи. США давно уже похожи на отдельную планету, которая существует рядом с Землей, в достаточно безопасном удалении, и желает эту Землю контролировать. Очень напоминает летающий остров Лапуту Свифта. Кто провинился: налететь, забросать, закрыть солнце, раздавить. Россия накрепко прикреплена к своей обширной территории и остается при этом империей, даже утратив многие земли. Вне России русский быстро теряет духовный смысл существования, хоть и не признается себе в этом. Он вдруг обнаруживает, что хорошая квартира, пристойная еда и более или менее прилично оплачиваемая работа – еще не все. Он вдруг понимает, что задыхается без окружающей русской речи. Американцу же все едино, он везде – полномочный представитель великой державы, инопланетянин, считающий себя заведомо умнее землян. У евреев особое положение. Они века боролись за возвращение себе земли обетованной… которая им давно уже не нужна. Это нация нации и религии, а не территории, не страны. И даже не языка (меня поражало: миллионы людей учат мертвый язык и общаются на нем, а потом где-то прочел, что нет фактически ни одного израильтянина, который не владел бы свободно еще одним языком, чаще всего – английским, как правило – двумя, а то и тремя). Недаром первые волны эмиграции спали, недаром многие вернулись, недаром две трети евреев продолжают жить вне Израиля.     
    К чему я это? Наверное, к тому, что понятие исторической миссии – не пустой звук. Надо было или не надо было России так повернуть – нет вопроса. Это должно было случиться. Иудеи должны были оказаться в египетском рабстве, мы должны были на себе испытать утопию насильственного коммунизма. Это не рок и не фатум, это – предназначение.
    (Вспомнил, что есть еще, как минимум, две уникальные страны: Китай и Япония. Но это совсем уведет в сторону.)
    А вообще-то все сводится к тому, что, если цивилизация будет развиваться так, как развивается, то впереди пропасть, поэтому рассуждения о социальном благополучии того или иного народа или государства – это рассуждения о том, в каком виде мы придем к этой пропасти, веселыми и сытыми или унылыми и нищими. Лететь же в пропасть что сытому, что голодному – едино. Сытого в первые минуты падения может утешать мысль: «недаром пожил», но потом он сообразит, что по сравнению со Смертью, в которой он не успел разглядеть смысла, это «недаром» становится смешным. А то и своей противоположностью – чем более считалось недаром, тем более оказывается теперь пустотой.
    Два очевидных итога двух минувших десятилетий: имущественное, социальное расслоение (итог материальный) и потеря нравственных осей координат (итог духовный).
    Первое не так страшно: рано или поздно богатые поймут, что для собственного спокойствия нужно так или иначе обеспечивать и другим какой-то житейский минимум, а бедные кто вымрет, кто начнет зарабатывать побольше. Вопрос в методах и сроках. Если некоторые неотложные меры запоздают, возможен взрыв. Да, сейчас у людей – привыклость, притерпелость, апатия, равнодушие. Уже не жаждут, чтобы было лучше, боятся, чтобы не стало хуже. Но мы помним, как может в считанные дни и даже часы бурно всколыхнуться это стоячее болото.
    Второе сопряжено с первым, но намного страшнее. Героев Достоевского мучил вопрос: «Если Бога нет, то все позволено?» Никто не сказал им: «Бог не при чем, если Он есть – тоже все позволено». И не может быть иначе: человек свободен. Он выбирает сам. Он может совершить любой поступок. «Фокус» лишь в том, что меру расплаты выбирает уже не он. И не милиция, и не суд: могут не поймать, не осудить, выпустить за взятку. Расплата все равно будет. Часто уже при жизни. Или – в детях. Или в других людях, от которых зависит будущее детей (даже если они не знакомы и ни разу не встретились). Расплата будет всему миру, его будущему. Ему самому будет ли что после смерти? Надеюсь, мне, грешному, позволительно признаться, что в этом у меня нет убежденности. Пока, на этой стадии своего умственного и духовного развития (извините за высокопарность, но тема обязывает) я твердо убежден в одном: каждый наш поступок влияет на судьбы мира и отзовется в нашем общем будущем.
    Итак, все позволено, как и всегда. Нет надзирающего государства. Нет (у большинства) обусловленных религией и одобренных своей душой табу. Нет идеологии. Нет объединяющих дел – или очень мало. Что остается? Самое примитивное: пример других. Богатые, знаменитые, красивые и всякие прочие персоны, о которых толкуют газеты и телевидение, каждый день и каждый час прямо или косвенно твердят одно и то же: «Все позволено!» И люди откликаются: «Ну, если вам все позволено, то нам тем более!» Это обычное оправдание схваченного за руку мелкого воришки-чиновника: «А чего я? У нас начальник еще больше ворует!» Или тотально: Все воруют!»
    Получается парадокс: да, свобода передвижений, свобода слова, свобода выбора профессии, сексуальной ориентации… свобода убивать и быть убитым… много всяких свобод при одной, перевешивающей, несвободе: несвободе совести. Ибо зависимость от стихийного движения толпы самая страшная, иногда непреодолимая. Вопрос – куда? – не волнует. Лишь бы не отстать. Ориентировка не на уклад, не на обычаи, не на государственно-подконтрольные установки и не на себя, а на то, как у людей. А если у людей все не по-людски? Вот и получается…
    Но отчаяния у меня нет. Так получилась, что область совести в человеческом духовном организме сама уязвимая, самая незащищенная, но при этом удивительным образом наиболее способная к регенерации. Дурак – это навсегда, а у негодяя всегда есть шанс вдруг стать героем. Примеры были.
    Может показаться, что я апологет советского: раньше, дескать, было лучше. Нет. Было калечившее (и искалечившее многих) лицемерие. Хвалить социализм – все равно, что говорить: «Да, мы были в концлагере, но какая там была самодеятельность! И кормили хоть и плохо, зато по часам!»
    Сравнивать трудно.
Примерный слуга подлеца
Не лучше лихого разбойника, -
сочинил бы я, если б был поэтом и жил в 19-м веке.
    

2.    Про книжки. Массовая литература, популярная литература, как Вы относитесь к этим понятиям? Мы по-прежнему  самая читающая страна в мире - или?

Конечно, мы не самая читающая страна в мире, хотя вернули себе рекордные цифры по изданию книг. Книг много. Разные. На любой вкус. Вопрос: что читают? Как читают. Вопрос (для меня важный): отношение к современной русской литературе.
    Массовая литература меня мало волнует. Это бизнес. Законы у него везде одинаковые. Тут не читатели, тут потребители – детективов, дамских романов и проч. Она может быть более или менее качественной, суть не в этом. Она – товар в чистом виде (за редкими исключениями, таким исключением был в английской литературе Честертон, а кто у нас – не припомню, возможно, просто не знаю такого автора – но это не значит, что его нет).
    Есть литература, которая проходит по категории массовой, но я отношусь к ней более уважительно, это в первую очередь фантастика. Детективы же давно не читаю совсем: пустая трата времени, хотя некоторые и подсаживаются. Заразительно, как семечки лузгать.
    При этом я всегда говорю: такие персонажи, как Акунин и Донцова – мои классовые враги. Уничтожать их не надо, но бороться с ними буду всегда. Книгами, конечно. Насколько смогу.
    Суть ведь в том, что не знаю, как Донцову, а того же Акунина читают мои потенциальные читатели. Просто я для них теперь кажусь трудным, как и многие мои коллеги, которых я называю нормальными писателями. Или просто не попадаюсь на глаза: рынок оттесняет более или менее серьезное чтение на последние полки или вообще убирает с полок. Продукт массового потребления выгоднее.
    С читателями произошло то же, что со всей страной: дегуманитаризация (от которой и до дегуманизации близко). Раньше все физики были лириками, теперь гуманитарные интересы у населения выражены весьма слабо или не выражены вообще. Я никогда не обольщался и не считал, что художественная литература может интересовать всех. Всерьез, возможно, читают процентов пять. Но пять процентов – это семь с половиной миллионов людей в России. Тоже немало! – учитывая, что каждый из них влияет на окружающих тем или иным образом. Вот за эти пять процентов и надо бороться. Уже приходилось говорить, повторю: если сравнить с компьютерными делами, то у многих людей, увы, нет в голове «чтецкой» программы – той, что способна взаимодействовать с серьезной литературой. Не повезло с воспитанием в семье и в школе, нет природных склонностей. У остальных есть – но не активирована, простаивает. Или переваривает Акунина с Донцовой. Как ее задействовать, об этом надо думать, в том числе и писателям, хотя основное дело, конечно, сидеть и писать.

3.    Духовность общества, что с ней?

См. ответ на первый вопрос. Добавить нечего. То есть еще много чего, но интервью превратится в трактат.

4.    Что изменилось в театре- кино, по сравнению с советским временем опять же  и по сравнению с заграницей

В театре по-прежнему диктат и произвол режиссуры. Когда-то ходили но новую пьесу Островского, потом Чехова, Горького. В советское время любопытствовали посмотреть, что нового сочинили Розов или – другой полюс - Петрушевская. Сейчас ходят только на режиссеров, на спектакль, имена драматургов никому ничего не говорят. Это общая тенденция к девальвации слова, как первопричины. Режиссерам такая девальвация выгодна.
Ну и коммерциализация театра, об этом много сказано.
Кино, по сравнению с советским - полный проигрыш: нет новых художественных идей, нет интереса к людям-персонажам, есть или вялое желание что-то такое сказать, чего сам толком не понимаешь, или элементарное желание заработать. Любой средний советский фильм на этом фоне выглядит чуть ли не шедевром. В девяностые годы были хотя бы какие-то формальные поиски, сейчас и этого нет. Но все-таки кое-какие успехи уже проглядываются, пусть коммерческие. Без них никак, без мейнстрима невозможно появление хорошего кино. Зарубежные фильмы на 90% - тупость кромешная, но 10% можно смотреть, а до уровня 1% по-настоящему хороших и при этом популярных фильмов («Форрест Гамп», например) нам еще тянуться и тянуться.
Само собой, тут проблема и со зрителями: я знаю несколько весьма неплохих фильмов (например, «Русское» Велединского, «Американка» Д. Месхиева…), которые публику не заинтересовали. Но публику опять-таки надо воспитывать. Иногда кажется – заново, с азов.
Пока из российских фильмов зрителей заманили лишь те, что называют блокбастерами. То есть – аттракционы. Масштабные зрелища. За последние 15 лет ни одна отечественная кинокомедия, ни один фильм «про любовь» или «про жизнь» не привлек к себе внимания. Дело и в качестве, дело и в настырном стремлении публики развлекаться, развлекаться и развлекаться. То есть проблема обоюдная.
Смешно наблюдать попытки имитировать американское «молодежное» или «бандитское кино». Грустно слышать, как создают подобие американского сленга. Поражает уверенность производителей, что люди именно это хотят смотреть и слушать. Да не хотят. Производители никак не уразумеют, что наша публика гораздо целомудреннее американской. То есть вне кинозала (или зала концертного, театрального), мы не сильно целомудренны – и матюгаемся, и грубы, и хамоваты, но, попадая туда, где искусство или хотя бы его подобие, тут же меняем потребности в силу нашего извечного идеализма (т.е. тоски по идеалу). Российской публике никогда не нравился юмор ниже пояса или на уровне (на темах) желудочно-кишечного тракта. Сейчас, правда, стал нравиться. Приучили…
Вот пример-картинка. Съемки. Деревня. Актриса, вживаясь в роль, страшно матерится. Я в стороне. Рядом две женщины из села. Одна говорит с возмущением: «Чего это она так ругается? Нас, что ль, изображает? Да мы так и не ругаемся сроду! Тоже – актриса!.. »
На самом деле ругаются еще похлеще. Но – см. выше – есть идеальное представление о том, как надо отображать жизнь. А главное, в интонации четко слышалось: нам-то, дескать, если и приходится, то можно, мы люди простые, а тебе-то зачем? Ты – актриса!
Не надо косить под народ. Растеряем последнее уважение. Возможно, при этом, рассмешим и даже вызовем что-то вроде любви к себе. Но это любовь снисходительная. Презрительная почти. Одиозного комика Петросяна любят многие, но сомневаюсь, что хоть кто-то склонен его уважать. И не потому, что он слился с образом и ему слишком впору костюм хамоватого придурка. Видно как раз, что он – в сторонке. Что издевается и над своими персонажами, и над зрителями – с наслаждением. Это – черта души бездарной, мелкой.


5.    Сериалы. Как  Вы относитесь к жанру, какие исторические изменения жанр в России претерпел, кто смотрит сериалы?  Может быть, что-то про Безрукова в сериалах и про новый «Участок»?

К большинству сериалов я отношусь плохо. Плоские сюжеты, плоские герои, плоские идеи – или вообще их нет. И (главное): отсутствие индивидуальности. Ощущение, что сценарии всех сериалов пишет один человек, что снимает их один режиссер. Да и заняты одни и те же актеры. Это печально. Когда сериалы начинались, еще позволяли себе эксперименты (даже «Остановка по требованию» кажется сейчас чуть ли не экспериментальным фильмом), а теперь подстраиваются под уровень публики. Вернее, публику подстраивают под себя. Это понятно: чем ниже планка, тем легче прыгать. А рекордсменов в этом мире не любят.
Меня интересовало кино, в сериальное дело я попал случайно, но и в нем старался идти «киношным» путем. Недаром «Участок» - не просто 12 серий, а 12 маленьких фильмов, каждый со своим сюжетом. Мне хотелось уже на уровне сценария сделать что-то новое, чего не было. Других, кто присоединялся на стадии съемок, вдохновляла та же задача. В частности, Безрукова, который был просто счастлив «отмазаться» от роли бандита в «Бригаде». Занятный и характерный факт: милицейские власти за исполнение этой самой бандитской роли вручили Безрукову почетное удостоверение милиционера. А вот на роль милиционера, причем милиционера положительного, чуть ли не кристально-честного, не отреагировали никак. Видимо, в бандите узнали близкого по духу человека, а в честном менте – нет. Смешно, правда? Мне – не очень.
    В «Заколдованном участке» другие истории (ибо опять 10 маленьких фильмов). И в книге, которая вышла раньше сериала, тоже была другая задача: не просто написать продолжение, а пойти вглубь. «Участок» предлагал панораму, расцвеченную мельканием пестрых характеров. В «Заколдованном участке» мелькания меньше, второстепенные герои вышли на первый план, у каждого – своя сольная партия.
    Самое важное в книге уже отметил критик А. Немзер: несмотря ни на что, Анисовка жива. Он имел в виду большее. Я тоже.


6.    Москва- провинция, что изменилось, что удивляет, когда попадаешь в Саратов?

Иногда кажется, что не только странам и народам нечто предназначено, но и городам тоже. Поездив по России, я понимаю: Саратову как-то особенно «повезло». Самара, Кемерово, Нижний Новгород, Ханты-Мансийск, Калуга, Уфа – города, где я был в последнее время. И везде лучше – хотя бы внешне. Такой грязи, таких дорог, как в Саратове, такого идиотического хаосного строительства нет нигде.
    Но это именно внешнее. Это влияет на настроение, но не на дух. По духу, я думаю, больших отличий нет. Москва не исключение: если вглядываться не в витрины магазинов, казино и проч., а в людей, увидишь то же сочетание бесшабашного и часто бессовестного веселья с беспросветным унынием, как повсюду. Иногда это в одном человеке. И везде равномерно тлеет что-то неугасимое, что не позволяет отчаиваться.

8 . Про «Антиабсурд» расскажи немножко. То есть про книгу «Мы».

    В этом году вышло сразу три книги, две новых, одна – сборник рассказов, написанных за десять лет.
    «Они» - почти отчаяние.
    «Заколдованный участок» - надежда и упование.
    Полагаю, в таких амплитудах мыслящие люди и живут. То в жар, то в холод.
    Меж ними оказалась книга «Мы».
    Соотнесенность с «Мы» Замятина – откровенная. Двадцатый век был переполнен антиутопиями – в литературе, в кино, в изобразительном искусстве. Это называли апокалиптическим сознанием, но Апокалипсис не при чем: в большинстве этих произведений упор делался на социальное, а оно, как ни крути, хоть и определяет быт человека, но не определяет его бытие. Иначе невозможно было бы существование равнозначно добрых или конгениально злых людей в политически и социально непохожих странах. А они есть. Праведник, он и в Африке праведник, а подлец, он и на Чукотке подлец.
    Мне эти антиутопии надоели. Слова о том, что где-то «есть город золотой», тоже перестали утешать. Интересно стало увидеть этот город золотой здесь и сейчас – и именно тогда, когда, казалось бы, и следа его не осталось. Впрочем, вместо рассуждений я лучше процитирую предисловие к книге «Мы» в его самых принципиальных моментах:
    «Чуть ли не все искусство двадцатого века, желая быть в ногу со временем, стремилось к абсурду. Но в нынешней России это превратилось в сплошные пошлости и банальности. Почему? Потому что наша жизнь на рубеже веков стала сплошным абсурдом. (Не беспокойтесь, я помню свое утверждение, что абсурда в жизни нет, но мы говорим не о жизни в целом, а о России в частности, в которой бывает все даже в ту пору, когда ничего нет.)
Изображать абсурд с помощью абсурда – абсурд! Абсолютно непродуктивно с художественной точки зрения. Поэтому и я пришел в некоторых произведениях к методу антиабсурда.
    Если упрощенно, что это такое?
    Объясню.
    18 старух падают из окна – абсурд.
    Одна старуха, но румяная, здоровая, веселая, высовывается из окна и машет рукой внуку, провожая его в школу – антиабсурд.
    Кошкин убил ни за что Мошкина – абсурд.
    Кошкин ни за что подарил Мошкину сто рублей – антиабсурд.
    Вы скажете: неправда! В жизни не так! В жизни старухи грозят внукам в окно и кричат, что если те опять приклеят их тапки к полу и вернутся с двойками, они их выпорют! В жизни Кошкины убивают Мошкиных именно ни за что – десятками и сотнями, об этом уже даже газеты не сообщают: надоело!
    А я и не против. Я и сам говорю: в жизни абсурд стал нормой. Но искусство, по моему мнению (и не только моему) есть средство не отражения, а преображения жизни.
Мне стали интересны нормальные люди – за то, что они в жизни выглядят ненормальными. И это, в общем-то, не ново, литература всегда интересовалась необычными характерами, а нормальные люди сейчас выглядят страшными оригиналами. Разгадка проста: нормального в мире стало меньше, чем ненормального, поэтому оно и кажется ненормальным.
    Тут, правда, другой вопрос: а что есть вообще норма?
    Но ответ на него мне на данном этапе жизни и творчества пока не под силу.»
    Цитата длинная, но не сумел сократить, тут для меня все важно. В финальных словах, оговорюсь, есть некоторое лукавство.
    Конечно, я знаю, что такое норма.
    Это знает вообще любой человек – с детства.
    Норма – поступать не так, как все или большинство, а – по совести.
    Дело всего лишь в желании этой норме следовать.
    Все просто, но на борьбу с этой простотой людской род положил все века своего дремучего существования. Этому роду весьма хочется, чтобы было сложнее. Ему не нравится, когда просто – «не убий». Ему нравится – «когда нельзя, но очень хочется, то можно». Сиречь: убивать нельзя, но если особые обстоятельства… если сильно рассердишься… если тебя задели, обидели… если, если, если…
    А если нельзя, и все тут! – скучно…
    Люди хотят жить весело.
    Воспитанный в условиях советской подмены мировоззрения идеологией, я учился, и не один я, мыслить самостоятельно. Это процесс долгий и трудный. И поэтому я довольно поздно открыл Америку: хоть о норме знают все, но следует ей меньшинство. Социализм, капитализм, любой государственный строй внушает: большинство граждан у нас нормальны, выбиваются из строя лишь отдельные личности. Их надо исправлять или наказывать. Такая позиция понятна: всякое государство апеллирует к большинству, заискивает перед ним (хоть и держит часто в черном теле). Но это обман: как раз большинство-то и живет ненормально. Нормальны, да и то не каждый день и не каждый час, отдельные люди, которые и поддерживают некий баланс (поскольку на этих весах одна пушинка правды тяжелее житейских тонн лжи).
    Без жестокого понимания, что жизнь людей была и есть преимущественно ненормальна, без завышенного (в действительности единственно нормального) представления о норме нельзя быть писателем, вот что еще я понял. И, кстати, об этом написал книгу «Первое второе пришествие», в которой – по моим силам и моему умению - продолжена традиционная тема русской литературы: внезапное озарение человека. «Каждый из нас немного Христос!» - открывает для себя главный герой с прямодушием и простотой, присущей этому персонажу. Он привык думать (не особенно-то и думая), что отдать последнюю рубашку – всего лишь метафора. Максимализм. Абсурд. (Это я за него рассуждаю, он и слов таких не знал). И вдруг осенило – не метафора и не абсурд. Норма. И подставить вторую щеку – не абсурд. Норма. И тысячу раз прощать брата своего – тоже норма.
    Казалось бы, открытие этого героя, что в каждом из нас Христос, не очень-то сопрягается с моим поздним печальным пониманием, что большинство людей ненормальны. Но противоречия нет: безнадежно ненормальных людей не бывает. И эта истина тоже всем давно известна. Настолько известна, что ее использовали в рекламе минеральной воды: «В каждом есть частичка святого». Не поспоришь.
    

7.    Тенденции развития русской литературы. По-прежнему ли она самая великая в мире? Всякие исторические экскурсы приветствуются.

    Русская литература 19-го была и остается великой не потому, что люди хорошо писали. Хотя – хорошо, очень хорошо. Но при этом вот какое совпадение: чем чаще и упорнее в своем творчестве писатели касались великих тем веры, надежды и любви, тем вернее было их вырастание в великие. Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой… И, наоборот, кто углублялся в социальное, сиюминутное, пусть и с какими-то изысками, остался там, где был. Есть и сейчас – на пыльных полках, во втором ряду.
    «Серебряный век» потому и серебряный, а не золотой: многие захотели быть над схваткой, в хрустальных замках и т.п. В стороне. Ну, и для души народа они остались в стороне. Говорят, перерос этот век Б. Пастернак в «Докторе Живаго». Верю на слово. Тут мои личные проблемы: я не люблю поэм в прозе и романов в стихах. Поэмы в стихах и романы в прозе мне больше нравятся. (Правда, есть «Евгений Онегин» и «Мертвые души»… Может, все-таки дело в таланте и убедительности?…) При этом для современного читателя эта литература (особенно поэзия) ближе. Быть может, как раз своей сторонностью… Там ведь еще: отбросим все преходящее, обратимся непосредственно к душе. Это тоже импонирует. Я же всегда это воспринимал, как приглашение войти в квартиру, не открывая двери. Так сказать – непосредственно. Ибо дверь, коридор – это пошло. Пытаюсь, бьюсь лбом…
    Поэтому в литературе 19-го века я хоть и в гостях, но в желанных, я там в доме, а в литературе «серебряновечной» часто (к счастью – не всегда) чувствую себя за дверью – стою и слушаю звуки чужого праздника. Скорее всего, это мои проблемы.
    Советская литература, за исключением некоторых произведений, канула в небытие. Почему? Потому что не говорила о главном. Толковалось о конфликтах социальных, бытовых, идеологических, о главном же, о душе человека как вечном поле боя добра и зла, умалчивалось или говорилось вскользь, туманно. Вычленение сущностных проблем из социальных считалось подозрительным, а то и вредительским.
    Наверное, «Мастера и Маргариту» М. Булгакова советский народ (знак равенства – интеллигенция) преданно и пылко полюбил не за то, что книга смешная и романтичная (не настолько смешная – Зощенко смешнее, не настолько романтичная – романтические дамы нагишом чужие окна не бьют), а именно за то, что почуял: тут о главном. Пусть версия диалога Понтия Пилата и Иешуа произвольна, пусть уровень рассуждений намного ниже, чем, например, уровень «Великого инквизитора» Достоевского (в котором тоже много художественных вольностей), но советский читатель, в большинстве своем не только не размышлявший о Евангелии, но и не читавший его, сразу угадал: важней этих тем не бывает ничего. Потому что за ними смысл жизни, спор о добре и зле. Символично, кстати, то, что лишь герои этих эпизодов похожи на живых людей, да еще Воланд (который тоже из мира великих противоборств: дьяволу, как персонажу, это не противопоказано), остальные – маски. Маргарита бесплотна, хоть и красива, бесхарактерна, хоть и с темпераментом, не женщина – мечта. До тех пор, пока не попадает на бал и не соприкасается с Вечным (пусть и злом), хотя и там в ней пышет примусом банальная домохозяйка-симпатулька. Сказываются, видимо, предпочтения автора, да и вообще мужская черта:
            Мы говорим с тобой о вечном и о сути,
            что истина, что тлен и шарж.
            Но бьют часы: пора котлет и супа,
Умолкни, милая! На кухню – марш!
(Моя ранняя песня.)
    Литература постсоветского времени радостно загомонила: долой гужевую повинность идеологии! Идей вообще! Никто никому не обязан! Никто ничего не должен! Поэт в России больше, чем поэт? Враки! Поэт есть поэт и больше ничего!
    С удовольствием и часто вспоминали Пушкина:
            Зависеть от царя, зависеть от народа -
            Не все ль равно? Бог с ними.
                               Никому
            Отчета не давать, себе лишь самому
            Служить и угождать…
    Вот, дескать, цель искусства!
    А у Пушкина, между прочим, дальше строки:
            По прихоти своей скитаться здесь и там,
            Дивясь божественным природы красотам, -
где абсолютно ясно, что слово «божественным» не для ритма вставлено. Можно бы и «чарующим» и всяким прочим, мало ли в русском языке четырехсложных прилагательных и причастий?! Речь не о сознательной религиозной подоплеке, это тоже будет натяжкой, речь о смыслах, которые выше царя и народа. Мы же (я там тоже был) радостно трендели на свободные темы, не подозревая, что продолжаем о народе и о царе, а о главном не то чтобы нет сил или умения, хуже – не было привычки. Нет, еще хуже – не было потребности.
    Была и противоположная тенденция – сугубая политичность, только о царе и народе, но без запретов. Я смелый, я могу и царя похвалить, и народ обругать! И наоборот.
    В своем роде литература девяностых была уникальной, разнообразной, даже иногда блестящей, но вот всего запрещенного ранее коснулись, везде отметились, натешились, наговорились… И первая половина нового века – явный кризис. Понятно почему: пора от чисто литературных игр и от сугубой злободневки переходить к чему-то серьезному, а… Нет привычки, нет потребности.
    У писателей, которые сейчас пришли и отметились, одинаковые проблемы: уже умеют писать, еще не о чем писать.
    Я не к тому, что надо быть глашатаями и пророками.
    Я к тому, что надо дивиться «божественным природы красотам», в том числе и человеку. И ужасаться тоже. Без этого удивления и без этого ужаса – ничего не будет.
    Самый востребованный и читаемый русский писатель (из не жанровых, не чисто коммерческих) в России и за рубежом – Пелевин. Я довольно много говорю о нем и думаю. Мой друг А. Немзер считает, что не надо. Не по чину, так сказать – имея в виду чин неофициальный. Но у меня свои причины, которые позволяют мне без стеснения признаваться в этом интересе – гораздо большем, чем хотелось бы, и уж наверняка большем, чем у Пелевина ко мне. Пелевин меня волнует не как писатель, а как явление. (То есть все-таки как писатель – независимо от того, считаю ли я его таковым.) Когда-то я написал ругательную статью о его языке (который считаю и сейчас  сервильным по отношению к языку офисных курилок), а дело-то, как теперь понимаю, было в другом – в ощущении, что не только стиль подменен офисным трепом, но и содержание сводится к уровню офисного трепа. Это льстит читателям, это позволяет им думать: мы бы тоже так смогли, просто неохота.
    Вот это и не может меня не волновать: литература на уровне памфлета, развернутой публицистической статьи, эссе, игривой социальной фантасмагории, мешанины религиозных (в том числе буддистских и прочих) мотивов и аллюзий с легкой руки Пелевина стала самой востребованной. Только что жюри «Студенческого Букера» признало лучшим романом 2005-го года «Эвакуатор» Д. Быкова – очередную веселую антиутопию с картонными персонажами и сюжетом, размазанным, как ложка жидкой овсянки по большому блюду. В первой строке очень показательного рейтинга магазина «Москва» (показательного, т.к. там читатель всеядный и внушаемый)  – книжка небезызвестного телеведущего С. Доренко «2008» - тоже антиутопия, социалка, страшилки и побрехушки. Устойчиво популярна книга Веллера «Б. Вавилонская» - опять антиутопия, предсказание катастрофы, написанная скоробегло, без живых людей вообще. Долго лидерствовала и сейчас охотно покупается книга еще одного телеведущего, В. Соловьева, с похабным названием «Евангелие от Соловьева» и еще более похабным содержанием.  
    И т.д., и т.п.
    Завидую успеху?
    «Щас прям!» - как теперь говорят интеллигентные люди. У бытовой О. Робски успех еще больше, у фантасмагорической книги А. Кабакова «Московские сказки» тоже много поклонников, но я их в вышеприведенный список не включил – о Робски и говорить нечего, а у Кабакова – очень хорошая книга, исключение из правила.
    Казалось бы: упомянутые писатели и их последователи, в том числе самопальные, хотят растревожить читателя, обратить его внимание на несовершенство окружающего мира.
    Ничуть. Несовершенство мира подменяется несовершенством политической и экономической системы, козни дьявола заменяются кознями телевидения, вечный диалог человека с собой и Богом превращается в дискуссию о перспективах курса рубля по отношению к курсу доллара. В конечном итоге тема мытарства человека в современном мире заменяется темой житейских проблем менеджера среднего звена в сложившейся политической и финансовой ситуации. Этот уровень разговора потребителя ничуть на самом деле не тревожит, наоборот, он приятен. Мы привыкли с удовольствием говорить о том, как у нас все плохо, и благодарны тем, кто подтверждает наши мысли. Поэтому, если вглядеться (хотя – и с первого взгляда ясно), эти и многие другие книги служат одной цели: развлечь и облегчить жизнь потребителям. Или еще есть выражение, нищенское: скрасить жизнь.
Такое писательство – отлынивание от главного. И читатель, общаясь с этими книгами, тоже отлынивает: ему не надо слишком напрягаться, ему не скажут ничего нового, лишь подтвердят в более или менее остроумной манере то, что он и так знает. Нефть нас спасла, но она и погубит? О, да, как тонко подмечено! Москва может превратиться в город хаоса? О, да, как умно, как правильно! Реклама нас морочит и зомбирует? Ес, так и есть! -  воскликнет рекламщик, потирая руки и берясь за очередной эротично-дебильный клип.
Тьфу, честное слово, просто оторопь иногда берет, чем мы способны очаровываться.
Большая литература побуждала читателей мыслить по-настоящему. То есть трудиться душой. Поскольку такие побуждения чреваты, теперешняя литература решила от них отказаться. Не вся. Есть Андрей Дмитриев, есть Ольга Славникова, есть Марина Вишневецкая, есть Андрей Геласимов и другие, которые… Которые, к слову сказать, пишут сейчас довольно мало…
Возможно, я тоже далеко не ушел. Правильно отметил кто-то из критиков: ругая Пелевина, я заговаривал в той статье себя – не иди по этому заманчивому следу. Видимо, так и было, так и сейчас еще актуально, я ведь тоже во многом отлыниваю.
Но становится почему-то все стыднее.
С чего, казалось бы? – вроде не делаю ничего плохого!
Видимо, приходит пора наивных вопросов: а что сделано хорошего?
Не призываю при этом втюхивать в каждый диалог и в каждую сцену слова об этом самом главном. Но должно чувствоваться, что для писателя в действительности важно – слезинка ребенка или цена на нефть. (Знаю, тут же найдутся те, кто увяжут ту слезинку с этой нефтью!)
Все мои рассуждения сводятся к тривиальному выводу: и в России, и в любой стране поэт все-таки больше, чем поэт. Бог дар дает не просто так, всякий дар предполагает отдарение. Притча о таланте, зарытом в землю, не устаревает. Просто заметно желание у многих и у меня тоже: и не прятать, и не пускать полностью в дело, а как-нибудь… что-то спрятать, а что-то в дело… разломить талант на части: это на отдарение, а это… мебель купить хочется, машину… и рыбку съесть, и мягко сесть.
Нет, но постойте. Уроды мы, что ли, совсем? Или настолько слабы? Чего боимся?
Мы не уроды, мы дети времени и страны.
А что случилось со временем и страной?
А страна лет пятнадцать, если не больше, не читала современных писателей. То хлынул вал публикаций, то – некогда стало. Кто разогнался, ловя шанс на лучшую жизнь, кто просто выживал…
Сейчас ситуация, какой не было никогда: страна не знает своих писателей. Кроме особо «продвинутых» и упорных (да еще критиков), не читает никто. Я встречался с режиссерами, актерами, политиками, шоуменами, звездами разного калибра, продюсерами, врачами, учителями, инженерами, менеджерами… - современную литературу не знают и не хотят знать. Ну, слышали имена того же Пелевина или Сорокина, или Веллера... Джентльменский набор. Прочли из них несколько страниц и считают, что вся теперешняя литература такая. (В свете этого, наверное, становится совсем понятно, чего это я на них так ополчился: если бы судили не только по ним, другой был бы толк).
«Что же из этого следует?» «Жить, шить» и другие богатые рифмы ни к чему не обязывают.
Как жить и что шить – поневоле задумаешься.
Поэтому погоня писателей за читателями очевидна. Читатель же не дурак, он эту суету видит и писателя все меньше уважает. Отчасти поэтому статус самой профессии писателя – ниже плинтуса. Сами того добивались.
Результат - неоднократно слышанный от разных людей наивный и искренний вопрос: а зачем вообще нынче книги писать, если столько замечательных классических произведений? Или, как всерьез заявил один режиссер: «Я не буду на современные пьесы время тратить, уйма гениальных пьес – жизни не хватит, чтобы освоить хотя бы десятую долю!»
Приходится, чувствуя себя скучным объяснителем арифметических правил не сложнее дважды два – четыре, твердить: ребята, это же элементарно! Современное искусство (литература в том числе ((драматургия в том числе)) есть средство познания нацией самой себя. Отказываться от него – отказываться от этого познания. Нация же, не чувствующая потребности в самопознании, превращается в население. В быдло, извините.
Дело зашло далеко, просто так читатель к своим (то-то и горько, что именно своим!) писателям уже не вернется. Некоторых он упустил безвозвратно. У кого-то еще есть шанс. Тут так: не ждать, когда гора придет к Магомету, но и не бежать к ней, «задрав штаны» и горя нескромным взглядом. Попробовать встретиться где-то посредине.
А если бы еще помогли издатели…
А если бы на телевидении современной литературе уделялось больше времени, чем 0,00005% (пять стотысячных, это близко к правде)…
Но если бы да кабы, то в ротовой полости произрастали бы бобовые культуры и это был бы приусадебный участок. Пока ясно, чего не надо делать: не надо завоевывать читателя любой ценой. Он этого не простит.


8.    Про русскую душу и характер, у тебя по книжкам много в виде цитат, в «Они» есть. Как-то концентрированно бы?

    В самом деле, про русский характер я много чего писал и про русскую душу. Но то были в большей или меньшей степени художественные тексты, игровые, а тут интервью, прямое высказывание. Вряд ли я готов.
    Разве что – об отношении к материальному. К собственности. То есть к тому, на чем мы, судя по мнению многих историков, и погорели: не является у нас право собственности священным.
    И не может являться. В каком-то тексте я высказался: русский человек не способен согласиться с тем, что лопата, курица или груда железа, именуемая автомобилем, действительно освящены правом чьего-то безраздельного владения. Это входит в противоречие с его генетической убежденностью: ничто ничему не может принадлежать исключительно. Ибо все принадлежит… ну, тут у кого как. Кто считает – Богу, кто – вечности, кто – общему для всего сущего тлению… уж право-то самодеятельно мыслить ни у кого не отнимешь.
    Сказано как бы в шутку, но я действительно так считаю. Поэтому, хоть мы и старательно развиваем в себе частнособственнические инстинкты, а они никак не развиваются. То и дело слышишь: напился миллионер в своем поместье на Рублевке, вышел на крыльцо и горько спросил пространство: «Все-то у меня есть – и дом, и личный самолет, и жена, и детки, отчего же мне так, милые, тошно?» А после этого старательно поджег дом со всех углов, сел в самолет, взлетел – и штопором…
    А все потому, как не раз говорил часто упоминаемый мной Достоевский (поскольку люблю), что не может быть русский человек счастлив, коли нет мировой гармонии. А ее никогда нет – вот и рассудите…
    Достоевский вообще все сказал.
    «Красота спасет мир» - он сказал.
    Но он же:
    «Красота – страшная вещь!»
    Умный был писатель, не сказал – «сила». Не сказал – «штука». Не сказал – «субстанция» (впрочем, Митя Карамазов, чьими устами молвлено, и не выговорил бы). Сказал – «вещь». Есть о чем подумать. Потому что дальше – цитирую по памяти: «Тут Бог и Дьявол борются, а поле битвы – сердца людей!»
    То есть – люди борются сами с собой?
    Да. И с другими.
    Из-за красоты?
    Да.
Которая – «вещь»?
Да. Страшная.
Но – вещь?
В том числе и вещь.
То есть красота, получается, не спасает, а губит?
Получается.
А что же спасает?
Не знаю. Думаю об этом.
    … Об одном этом подумать хорошенько – всей жизни не хватит.
        

Все. Выдохся!
Режь беспощадно!!!

а.
--
А-ь