vibrators for sale women sex toys best sex toys Best vibrater lesbian sex toys male sex toys vibrators for sale bondage gear adult products vibrater bedroom toys women toys bondage toys toys for adults sex toys vibrators for women cheap vibrators toys adults toys for couples lesbian toys male toys adult vibrators adultsextoys dick toys female toys quiet vibrators rabbit toys couples toys silent vibrators strap on toys masterbation toys buy strap on glass toys rabbit vibrater toys woman adult female toys toy saxophone

best rabbit vibrator for sale good vibrators for adult wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women good vibrators for women best rabbit vibrator for sale
Интервью Св.Новиковой о драме прозы и прозе драмы - Алексей Слаповский

Интервью Св.Новиковой о драме прозы и прозе драмы

2007 г.
Интервью Светлане Новиковой

- Как ты ощущаешь свои две «половины» - драматургию и прозу – как равные или одна перевешивает?

Вообще-то меня трое, как минимум: прозаик, драматург, сценарист. Правда, в третьей ипостаси соединяются первые две, но не считаю, что лучшим образом. По крайней мере, в сериалах. Хотя – не мне судить. Я, конечно, выстраиваю по ранжиру то, что делаю: проза на первом месте, драматургия на втором, сценарные тексты – на третьем. То есть книги для меня – главное. На самом деле все сосуществует и уживается. Первая пьеса писалась, как повесть. Дело не шло, я не понимал, почему. Мешала собственная авторская речь – она еще не сложилась. Я начал ее убирать. Получилась пьеса – «Любил, люблю, буду любить», которая и была поставлена двадцать с лишним лет назад в Ярославском ТЮЗе (сейчас – «Театр на площади Юности»). Или еще два примера, как одно перетекает в другое. Была у меня на заре туманной драматургической юности очень плохая пьеса, называлась – «Бойтесь мемуаров!» Даже в «Волге» напечатали и даже поставили в Сызранском драмтеатре. Тем не менее она вспоминалась, как ошибка, грех молодости, болела где-то там, в глубине души. Прошло много лет и вот, когда я писал книгу «Участок» (именно книгу, а не сценарий), я вспомнил ее – и переписал заново в прозаической форме, сделав одной из глав книги. И сразу полегчало. А сюжет повести «Вещий сон» я использовал в другом сценарии – тоже значительно переделав. Вот так с помощью других жанров исправляю то, что не удалось в первоначальной форме.

- С чего начался твой интерес к театру? Тебя в детстве водили в театр?

Первый спектакль, который помню – и никогда не забуду – «Аленький цветочек». Сразу понял, что театр – волшебство. Когда стал взрослым, догадался задним числом, что мне со зрительским дебютом повезло: сюжет о красавице и чудовище – один из лучших в мировой культуре. И вообще гениально: представь – дети, которые хотят во время долгого спектакля поговорить, попить, пописать и т.п., сидят, как завороженные полчаса, сорок минут, час! – ждут, когда же наконец появится чудище, которое существует как голос. На этом интересе можно и два часа держать. В этом-то, а не в сказочности, главное волшебство, и не только театра – в ожидании! Когда чего-то ждешь – стоит смотреть, читать, слушать. Когда все понятно с первых слов – можно уходить. Второй спектакль, который помню – «Эй ты, здравствуй!» Я уже был ироничный тринадцатилетний подросток, то есть нормальный, а мне показывают тетеньку, играющую девочку. Да этак еще фальшиво-задорно. Ну типа прямо как в жизни – и при этом невыносимо искусственно. Чуть не стошнило. Если уж про отношения романтические, я предпочитал в ту пору кино о взрослых людях. «Еще раз про любовь», например. Гораздо позже узнал, что это по пьесе Радзинского (читать титры научился не сразу). Так что к травестюшкам с детства отношусь с большим подозрением. Первый опыт общения с театром вообще играет огромную роль – можно на всю жизнь очароваться и на всю жизнь разочароваться. У меня было и то, и другое. Вот до сих пор эта борьба и происходит.
В старших же классах я театром интересовался меньше. Не до него было. А на филфаке Саратовского университета интерес вернулся, но скорее не к театру вообще, а к драматургии, как роду литературы. Перечитав положенную по программе классику, взялся за современников. Славкин, Галин, Казанцев, Арро, Петрушевская, все те, кого называли драматургами новой волны. Я их читал не потому, что у них учился – просто было интересно. Это еще поствампиловская драматургия называется, да? Кстати, до сих пор убежден, что Вампилов имел гораздо больше влияния на последующую драматургическую литературу, чем на театр. Хотя, через нее и на театр тоже. Короче говоря, драматургия мне давала больше впечатлений, чем конкретные театры, в которых я, будучи максималистом, вечно к чему-то цеплялся. Помню страшное разочарование от Театра на Таганке: столько слышал легенд, мифов. А увидел и вдруг подумал: КВН. Скорее всего, я не прав: театр был хороший, это я был плохой, недобрый зритель. Каковым и остаюсь до сих пор: мне давай или гениальный спектакль – или никакого не надо.

Тебя быстро начали ставить?

Почти сразу. 84-й год – первые одноактные пьесы, 85-й – первая большая, о которой уже упоминал – «Любил, люблю…». В 86-м – премьера в Ярославле. И пошло. И идет до сих пор. То реже, то чаще. Никогда не был кромешно репертуарным, но не был и забытым. Сейчас, пожалуй, самое урожайное время – около тридцати театров в России, где идут спектакли по моим пьесам. Или больше, не считал. Лучшие ли это мои пьесы – вопрос другой. Не уверен. Лучшие идут меньше. У меня даже имеется что-то вроде приметы: если твоя пьеса пошла по всем театрам, задумайся, так ли она хороша?

Пишешь ли ты пьесы на заказ? На актеров?

Нет. И не хочу. Я слышал, что драматург рождается в театре, но пока наблюдал, как драматургов в театре гробят. Каждый театр – своя эстетическая система. И это еще хорошо, чаще бывает – система предубеждений, рутины, табу и комплексов. Вот и подгоняют драматурга под себя, а он, если чего-то стоит, всегда шире.

Что формировало Слаповского-драматурга? Учителя? Семинары? Любимовка?

Частично я уже сказал: драматургическая литература. В первую очередь. Семинары, в том числе Любимовские – да, в какой-то мере. Всегда интересно послушать чьи-то мнения. Театр, говорю осознанно, влиял в последнюю очередь. Он на девяносто процентов следует современным тенденциям, моде, потребностям зрителя и т.п. Театр, это мое личное заблуждение, драматурга может только испортить. Писать надо не столько для реального театра, а для того, каким ты его себе представляешь. Тогда есть шанс сделать что-то новое. Это, само собой, не означает, что я не признаю театральных законов. Они универсальны – как законы термодинамики или периодической системы Менделеева. Когда толкуют, что Станиславский устарел, мне смешно. Ну давайте выкинем из менделеевской таблицы литий, магний или бериллий. Устарели они. Не нравятся они нам. Или переставим их местами. Как нам хочется. Смешно ведь, правда? Я к тому, что Станиславский ничего не открыл, он лишь именно систематизировал объективные вещи. А вот как его трактуют – это отдельная печальная история.  
А больше всего влияю на формирование себя-драматурга я сам: бесконечное самоедство, недовольство, желание быть лучше. В результате пьес у меня становится со временем не больше, а меньше: одна новая пишется, а две старые с отвращением выкидываются.

Повлияло ли занятие сериалами на «театр Слаповского»?

Скорее мой театр, если он есть, повлиял на сериалы, что представляют определенную трудность для режиссеров. Драматургия сериала – вещь одноразовая, в ней желательна однозначность реплики, персонажа и всего прочего. Чтобы не ломать голову ни актерам, ни зрителям. Текст настоящей драматургии всегда глубже и шире, он предполагает трактовки. Как только почувствуешь, что сериальный текст становится плоским, надо сделать паузу. И я ее сейчас сделал – пока ни одного сериального проекта. Только кино. Но это отдельная тема.

Ходишь ли на спектакли других авторов?

Бывает. И, как правило, результат один и тот же: читать пьесу было интереснее. Поэтому я так любил Любимовские и другие чтения пьес – не мешают общаться с текстом.

Можешь ли сформулировать перемены в театре за те годы (примерно 20?), что ты им занимаешься?

То, что происходит, всем видно. Развилась антреприза. Хорошо это или плохо? А смотря какая антреприза. Хорошая – хорошо. Плохая – плохо. Репертуарные театры все чаще становятся площадками для «проектов» с привлечением звезд, полузвезд, звездочек и зазвездившихся. Жить-то надо, привлекать публику надо. Но я против идеи, что репертуарные театры-дома умерли, что их надо окончательно превратить в прокатные сцены. Театр, как семья, живой организм (если он живой) – нужная вещь. Именно как семья, а не цех по пошиву ширпотреба. Вот есть, к примеру, в семье дряхлый дедушка. Не работает, лежит на печке, в праздники пьет водочку. Какая от него польза? Никакой. Скажет иногда какую-нибудь глупость. А иногда и не глупость. Но вы из дома его выкинете? То-то и оно. В театре, как и в семье, позарез нужны такие дедушки, играющие один спектакль в месяц. А может, и не играющие. В них дух театра. Понимающие люди из дома даже привидения не выживают, боясь, что с их исчезновением уйдет что-то бесплотное, неуловимое, но необходимое.
Коммерциализация – главная тенденция в современном театре, но говорить о ней скучно. Не потому, что она так уж вредна. Глупая она какая-то. Поспешная. И очень часто совершенно не коммерческая. Вернее, не современная. Современные производители давно поняли, что дело не только в товаре, а в его позиционировании, в создании идеологии товара. Вот таким, не побоюсь этого слова, маркетингом, театры заниматься еще не умеют. Некоторые пробуют. И даже получается. Редко.

Ты как-то говорил, что твое поколение писателей неизвестно читателям-ровесникам, за исключением единичных имен – раскрученных и модных. А поколение драматургов хоть кому-то известно?

Еще меньше. Славкина, Гуркина, Галина, Петрушевскую и прочих, кого я назвал и не назвал, знали в свое время все-таки не только филологи и театралы. На слуху были эти имена у просвещенной интеллигенции. У нынешних драматургов в этом смысле – швах. Фатально нет диалога ни с театрами, ни с публикой. И если писатель еще может сочинять в стол – при известном мужестве, драматургу это труднее. Поэтому некоторые перестают видеть смысл в этом занятии: как надо, все равно не поставят, а абы как – не хочется. Был вот интересный драматург Шипенко – где он теперь? То есть я знаю, что за границей, но пишет ли что для театра? Почему молчит Саша Железцов, тоже один из самых интересных драматургов нашего помета? Почему Миша Угаров перешел на постановки пьес? Хорошие постановки, да, но драматург писать должен. Ставят и Галин, и Коляда, и Вырыпаев – от хорошей жизни, что ли? Оттого, что просто хочется? Думаю, были бы конгениальные режиссеры, отпала бы эта охота.
Так что смею утверждать, что просвещенная интеллигенция не знает ни Угарова, ни Гремину, ни Драгунскую, ни Курочкина, ни Коляду, ни Михайлову, ни Олега Юрьева, ни твоего покорного слугу – набор имен беспорядочный, но суть не в этом. Хоть бы и порядочный – все равно не знают, чего ж стараться?

Если хочешь, назови театры и режиссеров, с которыми у тебя полное \хотя бы какое-то взаимопонимание.

Ага, вот сейчас мы и выроем самую главную мою зарытую собаку. Собаку собак (по аналогии с основой основ). Эта собака заключается в следующем: я в театры хожу как зритель, я с театрами не дружу. И не хочу дружить. Есть режиссеры, которые меня понимают, и очень неплохо: Сергей Пускепалис, например, или Павел Урсул (недавно поставил антрепризно спектакль «Женщина над нами»). Театра, который меня идеально понимает, нет, потому что его не может быть: он лишь в моем воображении. Да и странно было бы ожидать, чтобы идеальное воплотилось в реальности. Рай бы на земле настал. Какие-то разовые пересечения случаются – и на том спасибо.
Надо ведь учесть и то, что у режиссеров же амбиции. Им хочется «Гамлета» поставить. И пусть ставят, на здоровье, но у многих есть еще такой снобизм по отношению к современной драматургии: не может быть она интересной, потому что этого не может быть. А пьес при этом не читают, я их, было дело, с азартом в этом уличал. Потом надоело.
А если уж режиссеры не читают, то другим сам бог велел. Или не велел, как правильно в данной ситуации?
Современная творческая интеллигенция, к слову, крайне разобщена. Поэты не знают художников. Художники – писателей. Писатели – режиссеров. Режиссеры – композиторов и музыкантов. И т.п. - до бесконечности. Вот характерная картинка: готовимся к передаче, круглый стол у Архангельского на канале «Культура». Очень известный композитор (с уклоном в попсу), весьма известный театральный режиссер, довольно известный актер и я. И актер что-то рассказывает о премьере спектакля. «Кто автор?» - спрашивает режиссер. Актер называет фамилию одного из самых известных драматургов нашего поколения. «Хм, - говорит режиссер. – Не читал». По глазами видно, что даже и не слышал. «А разве есть современные драматурги?» - с ехидцей спрашивает композитор. Интонацией намекая: откуда им, дескать, взяться-то в наше убогое время? Меня этот снобизм незнания, лени и некомпетентности в сочетании с высокомерием так взорвал, что я спросил его: «А современные композиторы разве есть?»  Ему это не понравилось, отвернулся, промолчал. А жаль, мог бы гордо ответить: «Я!» Нет, не ответил. Наверное, побоялся услышать что-то вроде: «Да неужели?»
Ладно, спроси меня о чем-нибудь приятном.

Спрашиваю.

Отвечаю. Приятное: Сергей Пускепалис в Омске готовит премьеру спектакля «От красной крысы до зеленой звезды». Пьеса печаталась в «Современной драматургии». В Польше, в городе Белостоке, была премьера спектакля «Женщина над нами». Пьеса печаталась в СД. Только что из Белоруссии письмо прислали: в Могилеве готовят спектакль «Любовь». Где печаталась пьеса, можно уже и не говорить.
И только что я подготовил большой сборник пьес, книга должна вскоре выйти (где тут дерево, чтобы постучать?). Называется – ЗЖЛ, «Замечательная жизнь людей». Толстая будет книга, четырнадцать пьес. Я для нее написал предисловие, которое хочу процитировать, потому что оно, мне кажется, будет хорошим завершением разговора. Там все спорно, но это ничего. Итак:
Двенадцать заповедей драматурга
    1. Любить не тот театр, что есть, а тот, что будет.
    2. Относиться к драматургии, как к литературе.  
3. Не дружить с режиссерами.
4. Не дружить с актерами. (Любить можно, но издали).
5. Не заходить в театр через служебный вход.
6. Не ездить на премьеры своих пьес.
    7. Не общаться с другими драматургами.
8. Никогда никому не предлагать своих пьес.
9. Не рассчитывать жить на театральные гонорары.
10. Писать вслух.
    11. Не любить своих пьес (кроме тех, что еще не написаны).
    12. Не писать чужих пьес.

    Примечание-1. Тому, кто хочет успеха в сегодняшнем театре, эти заповеди не только не пригодятся, но просто вредны.
    Примечание-2. Нет ни одной заповеди, которую я не нарушил хотя бы раз. Что ж, библейские законы мы тоже нарушаем, но они от этого не перестают быть законами, и мы пока еще помним о них, а иногда даже и пытаемся соблюдать.