vibrators for sale women sex toys best sex toys Best vibrater lesbian sex toys male sex toys vibrators for sale bondage gear adult products vibrater bedroom toys women toys bondage toys toys for adults sex toys vibrators for women cheap vibrators toys adults toys for couples lesbian toys male toys adult vibrators adultsextoys dick toys female toys quiet vibrators rabbit toys couples toys silent vibrators strap on toys masterbation toys buy strap on glass toys rabbit vibrater toys woman adult female toys toy saxophone

best rabbit vibrator for sale good vibrators for adult wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women good vibrators for women best rabbit vibrator for sale
Интервью Юле Рахаевой: "Моя телевизионная репутация вредит мне как прозаику". - Алексей Слаповский
  • Главная
  • Интервью
  • Интервью Юле Рахаевой: "Моя телевизионная репутация вредит мне как прозаику".

Интервью Юле Рахаевой: "Моя телевизионная репутация вредит мне как прозаику".

2007 г. 

Интервью Юлии Рахаевой

 Алексей Слаповский: Моя телевизионная репутация вредит мне как прозаику

 

Исполнилось 50 лет Алексею Слаповскому – прозаику, драматургу и вдобавок успешному сценаристу («Остановка по требованию», «Участок» и др.). Его последний роман «Синдром Феникса» вошел в шорт-лист суперпремии «Большая книга», а предыдущие неизменно выдвигались на премию Букера. Каким образом бывший мальчик из Саратова стал заметной  «столичной штучкой»? Что это, плутовской роман или сказка о Золушке?

 

- Ни то, ни другое. Плутовской роман означает, что человек пускается во все тяжкие или во все легкие. Короче говоря, именно плутует. Ничего этого не было. И такого, чтобы кто-то с волшебной палочкой благословил или за руку куда-то там вел, не было. То есть, на сказку тоже не тянет. Все было очень скучно, целенаправленно и планомерно. А вот ощущение некой, можно сказать, путеводной звезды - было. И появилось оно у меня очень рано. Я помню момент этого озарения. Даже книжку помню, «Приключения доисторического мальчика» Д`Эрвильи. Когда я ее закрыл, то подумал: а ведь автор-то не жил в то время. Откуда же он это взял? Придумал! И я решил, что самое интересное в жизни - придумывать вот такие истории. К тому же мне удавались сочинения по литературе, хотя с грамотностью, как у всех мальчиков, было не очень…

- Ну не писал же ты корову через «а»!

- Да нет, у меня врожденная грамотность. Но со знаками препинания я был сильно не в ладу.

- Подумаешь! Горький тоже был не в ладу, это называется «авторской пунктуацией».

- Я был, если взять евангельское сравнение, вроде той девы, которая не затушила свой светильник. Просто появился человек, от которого он зажегся ярче, - учительница литературы Александра Васильевна Грачева. Она говорила о книгах, как о каких-то мирах, открывала в них  такие глубины, какие до этого были не доступны.

- Но вряд ли можно открыть глубины человеку, который не прочитал огромного количества книг…

- Да, читал я много.

- Родители пытались руководить?

- Нет.

- А библиотека в доме была?

- Вот! Это же главное, чтобы в доме стоял книжный шкаф. И он у нас стоял. Я его прочитал снизу доверху, а потом пошел по библиотекам.

- И что в этом шкафу было?

- Одной из первых книг, которые я помню, был Пушкин, темно-красного цвета, почти бордового, с тисненым профилем на обложке. Бумага была, как я сейчас понимаю, мелованная или что-то в этом духе, она и пахла как-то по особенному. Естественно, красивые иллюстрации, не очень много, чьи не помню. Еще была огромная, тоже прекрасно иллюстрированная книга по коневодству, потому что папа у меня был специалист по сельскому хозяйству. Я ее тоже внимательно, с умом изучил. Трехтомник Маяковского, нормальный, не детский, я прочел очень рано, лет в 10–11, начиная со смешно написанной биографии «Я сам». С этого, кстати, началась долгая любовь к Маяковскому, связанная с интересом к личности этого человека. Потому что без интереса к личности поэта любви  к его поэзии, как правило, не бывает. Чего в нашем книжном шкафу не было, это детективов. Как ты помнишь, в советское время они были дефицитом, а отец у меня был не большой мастер по части всяческого доставания.

- Леш, все-таки мальчики больше гоняют по двору, играют в футбол, в хоккей. А ты все с книгами…

- Это кто ж тебе сказал? Я жил по системе: вечером не загонишь, утром не поднимешь, потому что почитать 2–3 часа на ночь святое дело.

- А уроки?

- Между делом, полчаса - минут сорок, пусть меня простят родители. Память нормальная, давалось все достаточно легко. Часто делал задания на уроках. Параграфы делились для удобства по разделам. Если 5 разделов, значит, пятерых учеников спросят. Спрашивают первого, я читаю второй и так далее.

- Прямо ноу-хау!

- А у нас все так делали. Зато футбол, волейбол, баскетбол, дворовый хоккей, бег на лыжах – все это я освоил в детстве. Но часто предпочитал все-таки книги. До сих пор я помню: зачитался, а во дворе уже темнеет. Смотришь, еще играют, вроде можешь успеть. Быстро собираешься. Вышел, а все уже ушли, страшная обида! 

- А что была за школа?

- Нормальная, на окраине Саратова. Правда, с химическим уклоном. Уклоны - это было модно тогда.

- То есть вся школа уклонялась?

- Вся. Она поставляла парней в саратовское училище химической защиты. У нас были сдвоенные уроки химии, лаборатория замечательная.

- Мальчики - в химическое училище, а Леша?

- На филфак.

- Попал в цветник. Восемь девок, один я…

- Из 75 человек на русском отделении парней было штук 12. Из них половина – традиционно - либо из Узбекистана, либо из Таджикистана.

- А после филфака?

- Три года в школе проработал,  потом грузчиком немного, потом - на местном радио и телевидении. Сознательно пошел в отдел писем, самый тихий, самый беспартийный, где занимался жалобами граждан.

- Тогда уже приняли знаменитое постановление, по которому необходимо было реагировать на каждое письмо?

- Еще бы! Я звонил в исполнительные властные органы, причем не ниже начальника отдела, с остальными мне было не о чем разговаривать. И говорил: извините, у нас накопились вопросы, хорошо бы вам ответить. И  никто мне ни разу не отказал. Если бабушка писала, что у нее крыша прохудилась, я требовал, чтобы залатали. Часто бывало, что залатывали. Но жесть тащили либо с соседней крыши, либо из неприкосновенных запасов. Нехватка всего и вся. Латание дыр. Все это я чувствовал. Но, тем не менее, на то были мы, щуки, чтобы этот толстый жирный карась все-таки не очень сладко дремал. Чиновничий класс без контроля никак не может. И контроль возможен либо жесткий государства, либо гражданского общества. А сегодня у нас контроля со стороны власти уже нет, а гражданского общества еще нет. И поэтому произвол абсолютный.

- Почему же ты оттуда ушел?

- Проработал я года четыре, тут меня к несчастью заметили. Позвали в редакцию пропаганды. И я понял, что тут про крышу не получится, либо ты ангажирован, либо нет. Рискнул, ушел на вольные хлеба.

- Было с чем уйти?

- Я умудрялся на работе злоупотреблять служебным положением, то есть имеющейся в моем распоряжении электрической машинкой, и уже тогда начал строчить первые пьесы. Репортерская работа мне не нравилась никогда. Репортер как коршун: налетел, схватил, принес в клюве. Факт - вещь поверхностная. А хотелось рыть. Первый гонорар я получил за пьесу, которая была поставлена в Ярославле. Называлась она «Любил, люблю и буду любить», подзаголовок - «Воспоминание о первой любви».

- А как пьеса саратовского автора попала в Ярославль?

- Она понравилась завлиту нашего местного театра, а та послала ее в Ярославский ТЮЗ, где под руководством главного режиссера Станислава Таюшева ее и поставили. Я ездил на премьеру, это была очень красивая постановка. И еще завлит отправила несколько моих одноактных пьес Виктору Розову. Как мне потом рассказывали, он притащил их на свой курс в литературном институте со словами: вот, человек не учится  на курсе драматургии, а такие вещи пишет. Мало того, он за свои деньги их распечатал. Короче, с подачи Розова, с подачи Ярославского ТЮЗа началась потихонечку моя театральная карьера.

- А как возник журнал «Волга»?

- Журнал возник, конечно, до меня. Он был достаточно убогий, провинциальный. А тут рубеж 90-х годов, вал потаенной, неопубликованной литературы. Кроме того, были современные авторы. Некоторых из них мы открыли. А кто-то напечатал в «Волге» свои лучшие вещи. Например, Евгений Попов -  повесть «Душа патриота, или Различные послания к Ферфичкину», Вера Павлова – одну из первых больших поэтических подборок. Мне предложили поработать там заведующим отделом художественной литературы - из экономии соединили прозу и поэзию. Потом я оттуда ушел, опять на вольные хлеба.

- На какие на этот раз?

- Уже появился первый роман «Я не я». Потом «Первое второе пришествие» - этот роман вошел в 1994-м в шорт-лист Букера. В том же 1994-м году в Германии на первом европейском открытом конкурсе пьес я получил первую премию за «Вишневый садик». Он идет в театре Акимова в Петербурге, в других театрах России, ставилась также в Германии, в Швеции, в Австралии. Сейчас пьеса называется «Мой вишневый садик». Именно премия мне позволила уйти на вольные хлеба. Я купил свободу, а для чего еще деньги нужны? Потом, конечно, они кончились. Но жена моя, которая всегда в меня верила, царство ей небесное, работала. И оно так и шло: я продолжал писать пьесы, прозу…

- А сценарии?

- Я всегда интересовался кино. Сценарий начал писать где-то на исходе 90-х годов.

- На деревню дедушке - или на заказ?

- Мне повезло, я практически никогда на заказ не работал.

- Ну, как это так, вдруг человек берет и пишет сценарий? Кому он его будет предлагать?

- Никому. Сидит человек, пробует, умеет он или не умеет, и сам себя оценивает. Первый мой сценарий назывался «101-й километр». Потом кино вышло с таким названием, не мое, естественно. Я уже плохо помню, что там было, зато помню, что не хватало бумаги, приходилось расшивать тетради, засовывать клетчатые листы в машинку и на них печатать. Мне мама подарила пишущую машинку «Москва», 16 лет мне было, с тех пор я рукой фактически не пишу. Сочинял сценарии сначала для себя, а потом мне дозвонились люди из Питера, сказали, что прочли мою книгу «Анкета» и заинтересовались ею просто как хорошей прозой. Затем спросили: имею ли я отношение к кино? Мы решили попробовать сочинить сериал. Тогда это было дело еще относительно новое. Один из продюсеров привел меня на Первый канал. Сериал их не устроил, с продюсером распрощались, а мне сказали, как в фильме про Штирлица: «А вас я попрошу остаться!» Спросили: нет ли у меня чего-нибудь еще. Я вернулся домой и по электронной почте переслал заявки на несколько сериалов. Один из них назывался «Остановка по требованию».

- И что было дальше?

- Не оставляя прозы и драматургии, я начал осваивать профессию телесценариста. Появились психологическая драма «Пятый угол», «Участок», «Заколдованный участок». В промежутках меня просили отремонтировать некоторые чужие сериалы. Это называется сценарный доктор, отдельная, очень уважаемая профессия. И эта карьера развивалась до тех пор, пока мне не показалось, что моя телевизионная репутация начинает вредить моей репутации прозаика. Попробуй, набери мою фамилию в поисковике, в каком-нибудь Яндексе. Я набрал как-то и увидел первой строкой: «Алексей Слаповский, «Остановки по требованию» автор… - а дальше все остальное. Мне это очень не понравилось. Зато с помощью того же Интернета я обнаружил,  что меня и моих сверстников – писателей открывают для себя молодые люди, с 18 до 35 лет, которые только приходят к активному чтению. И представил себе такой диалог: «Слаповский? Какой Слаповский, тот, что сериалы пишет? Нет, даже в руки не возьму!» Когда мы входили в литературу, нашим ровесникам приходилось трудно жить, а то и выживать, они читать отвыкли и не уверен, что вернут себе эту привычку. Что ж, пришли другие – шанс есть. Хотя меня давно перестало удивлять, когда люди достаточно образованные не знают имен современных писателей, которые уже оставили след в русской литературе.

Беседовала Юлия Рахаева