vibrators for sale women sex toys best sex toys Best vibrater lesbian sex toys male sex toys vibrators for sale bondage gear adult products vibrater bedroom toys women toys bondage toys toys for adults sex toys vibrators for women cheap vibrators toys adults toys for couples lesbian toys male toys adult vibrators adultsextoys dick toys female toys quiet vibrators rabbit toys couples toys silent vibrators strap on toys masterbation toys buy strap on glass toys rabbit vibrater toys woman adult female toys toy saxophone

best rabbit vibrator for sale good vibrators for adult wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women good vibrators for women best rabbit vibrator for sale
ИННА, пьеса в 1,5 действиях - Алексей Слаповский

ИННА, пьеса в 1,5 действиях

Пьеса основана на реальных событиях, но героиня весьма далека от прототипа, а прототип все дальше и дальше уходит от героини, что для пьесы только лучше.

 

Алексей СЛАПОВСКИЙ

ИННА

Пьеса в 1,5 действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

МАНАЙЛОВА, за 40 лет

ВЕРОНИКА, 30 лет

ТЕТЯ КОТЯ, 60 лет

АНЯ, 30 лет

ИННА, 21 год

ВЕРА ПАВЛОВНА, около 50 лет

НАСТЯ, около 40 лет

ДЕЙСТВИЕ 1

Камера или небольшой барак в тюремной зоне. Пять кроватей, возле них тумбочки без дверок с личными вещами и предметами гигиены.

В центре длинный дощатый стол. Вероника, Тетя Котя и Аня работают, они изготавливают флажки. Вероника накладывает лекало на полотно, вырезает ножом заготовку, передает Тете Коте, Тетя Котя машинкой-оверлоком обметывает флажок, передает Ане, Аня загибает край и обычной швейной машинкой прострачивает его, всовывает туда маленькое древко, прибивает гвоздиком и бросает флажок в картонный ящик, вслух считая количество. 

Настя, женщина, отбывшая срок, собирает постель.

Манайлова лежит на отдельной кровати, подбрасывает и ловит маленький мячик и тоже считает флажки.

АНЯ. Сто сорок три.

МАНАЙЛОВА. Сто сорок три.

ВЕРОНИКА (Насте). Настя, позвонить не забудешь?

НАСТЯ. Не забуду.

ВЕРОНИКА. Ничего лишнего. Просто: Вероника передает привет. Он начнет спрашивать, как, чего, скажешь: ничего, просто передает привет. Пусть он озадачится!

АНЯ. Сто сорок четыре.

МАНАЙЛОВА. Сто сорок четыре. Не поняла: зачем привет передавать, если неизвестно зачем?

ВЕРОНИКА. Отвечаю, товарищ командир: мужчина ненавидит что? Он ненавидит, когда чего-то не понимает. Почему? Потому, что он чувствует себя дураком, а он к этому не привык, даже если дурак.

АНЯ. Сто сорок пять.

МАНАЙЛОВА. Сто сорок пять.

ВЕРОНИКА. Он начнет думать: почему сама не позвонила, не написала, зачем привет передает? И в результате позвонит сам. Или напишет. Потому, что мужчина женщине первый звонить должен, а не наоборот!

ТЕТЯ КОТЯ (Насте). Я по тебе скучать буду. Прямо как родная стала… (Утирает пальцем глаз). Зинаиде скажешь, чтобы не своим все отдала, ей ума хватит, а чтобы каждому по паре носочков. И Зинаидиным две пары, и Валентининым пару для ее Владика, и…

АНЯ. Сто сорок шесть.

МАНАЙЛОВА. Сто сорок шесть.

ТЕТЯ КОТЯ. И Петиным три пары. Подарок им от бабы Коти. Меня все Котей зовут. Внуки – баба Котя, племяннички – тетя Котя. А кто первый назвал, уже не помню. Была Катя, стала Котя навсегда. А чего, мне нравится!

ВЕРОНИКА. Теть Коть, я умру раньше смерти! Ты это уже сто первый раз рассказываешь! (Насте). Главное, Настя, без комментариев, поняла? Просто: Вероника передает привет. Он начнет спрашивать – ну, мало ли, типа, может, кто-то у нее тут есть? Скажешь: без понятия. Привет – и до свидос!

АНЯ. Сто сорок семь.

МАНАЙЛОВА. Сто сорок семь. Будет он спрашивать! У него там таких, как ты, знаешь, сколько?

ВЕРОНИКА. Знаю – ни одной! Потому что такую, как я, он в принципе не найдет! А если ты, товарищ командир, в мужчинах ничего не понимаешь, то и молчи!

            Манайлова резко встает, подходит к Веронике.

МАНАЙЛОВА. Ты на что опять намекаешь? (Замахивается мячиком).

ВЕРОНИКА (выставляет локоть и пригибается). Ни на что, уймись! Ты на зонах всю жизнь, замужем не была…

МАНАЙЛОВА. И что? Тут мужчин, что ли, нет? Не понимаю я! Я людей вообще лучше вас всех понимаю! Насквозь! Поэтому я над вами сижу!

ВЕРОНИКА. Лежишь.

АНЯ. Сто пятьдесят.

МАНАЙЛОВА. Сто пятьдесят. (Собирается вернуться на место, но не выдерживает, подскакивает к Веронике сзади и бьет ладонью по затылку). На! Умней будешь!

            Вероника вскакивает, выставляет нож.

ВЕРОНИКА. Доиграешься, Манайлова!

МАНАЙЛОВА (вцепившись в одежду на груди, как бы готовая разорвать ее). Ну, бей, бельдюга! Режь, сэка! Ну? Давай! Ну? (Ловким движением вырывает нож у Вероники). Запомни, пала, достала пыряло – пыряй! А не можешь – не дрочись! (Делает выпад и чиркает ножом Веронику по предплечью). На память тебе!

ВЕРОНИКА (хватается за плечо). Ты охренела? Вы смотрите, что она делает?! До крови порезала, тварь! Убью! (Она хватает табуретку, поднимает над головой).

ТЕТЯ КОТЯ (не очень спеша встает, берет у Вероники табуретку, а у Манайловой нож). Успокоились! Что бы ни делать, лишь бы ничего не делать. Работа стоит, опять нормы не будет.

ВЕРОНИКА. Я ее во сне прирежу.

МАНАЙЛОВА. Ага. Если сама проснешься.

ТЕТЯ КОТЯ. Хватит уже! Будет выходной – режьтесь на здоровье. А ты, Манайлова, в самом деле, если бригадир, не ломай производство.

МАНАЙЛОВА. Я, что ли, начала?

ВЕРОНИКА. А кто?

            Вероника дотягивается языком до пореза, облизывает, потом отрезает кусок материи, перевязывает рану. Тетя Котя ей помогает. Они садятся за стол, берутся за работу. Манайлова ложится, опять подбрасывает мячик.

НАСТЯ. Ну… Мне пора…

            Аня встает, идет к ней, подает свернутый листок.

АНЯ. Я тут нарисовала, как найти. Сергуновы Аля и Оля. Там рядом высокий такой памятник с самолетом, летчик какой-то погибший. А может, и сам умер… А у них такая серебристая оградка… С завитушками… Фотографии там… То есть фотография одна, они там вместе… Цветочки им положи. И это… Конфеток насыпь.

ТЕТЯ КОТЯ. Еду на могилы не кладут, не положено.

АНЯ. Да? Ну, не надо.

НАСТЯ. Я пошла. До свидания.

ТЕТЯ КОТЯ. Какое до свидания, Настя, так здесь не говорят! Прощаться положено.

НАСТЯ. Прощайте.

            Вероника встает, обнимает ее.

ВЕРОНИКА. Поживи там за нас по полной!

МАНАЙЛОВА. Поживет она. Мужа нет, работы нет, двое детей на шее.

НАСТЯ. Ничего. Не хуже, чем здесь.

            Аня и Вероника возвращаются к столу. Работа продолжается.

Настя, постояв, идет к двери, стучит. Открывается окошко, кто-то заглядывает. Дверь открывается. Настя делает шаг, стоит в двери.

АНЯ. Сто пятьдесят один.

МАНАЙЛОВА. Сто пятьдесят один.

Настя, не поворачиваясь, ни на кого не глядя, говорит, почти не

повышая голоса,  но с силой.

НАСТЯ. Будьте вы прокляты. Ненавижу вас всех. Чтоб вам здесь сгнить!

И выходит. Дверь закрывается.

ТЕТЯ КОТЯ (кричит). Носочки-то передашь?

            Пауза.

ВЕРОНИКА. Это чего было?

ТЕТЯ КОТЯ. Перед волей человек всегда на нерве. Тут-то уже понятно, что к чему, а там все заново.

ВЕРОНИКА. Нет, но за что? Что мы сделали?

ТЕТЯ КОТЯ. Она не нас прокляла, а вот это вот все. (Обводит рукой окружающее).

МАНАЙЛОВА. А что – это всё? Это всё! Тут зона, тюрьма, да. Но хотя бы никто не притворяется, что свобода! А там, сэка, та же самая тюрьма, а притворяются, что свобода!

АНЯ. Сто пятьдесят два.

МАНАЙЛОВА. Сто пятьдесят два.

ТЕТЯ КОТЯ. Не сравнивай. Там куда захотел, туда пошел, что захотел, то покушал. Родные вокруг – дети, внуки, у кого есть. Даже смешно говорить.

ВЕРОНИКА. А я Манайлову понимаю, как ни странно. Это только кажется, что свобода, а на самом деле с детства что велят, то и делаешь. Ты вот, тетя Котя, воровала почему? Свободы не хватало?

ТЕТЯ КОТЯ. Я не воровала, я работала! Ты знаешь, что такое жилищная система? Это целый космос, никакой Гагарин не разобрался бы! Он что? – взлетел, покрутился, сел, а тоже – подвиг! А вот когда тебе урежут финансирование, а объем тот же, а все жалуются, а объектов сто штук, а ты можешь освоить только двадцать, а зарплата – копейки…

АНЯ. Сто пятьдесят три.

МАНАЙЛОВА. Сто пятьдесят три.

ТЕТЯ КОТЯ. … а на тебе муж больной, дети, а у них тоже дети, всем кушать надо, одеться надо, а вокруг тебя все премии себе выдают и живут в шоколаде, вот порешай ты такую задачку! Я сама, что ли, брала? Давали! А на мне отыгрались! 

ВЕРОНИКА. Я о том и говорю: тут дают, и там дают. А моя позиция – брать самой! Свободы нигде нет, а счастье - есть! Я это лично знаю!

            Пауза.

АНЯ. Сто пятьдесят четыре.

МАНАЙЛОВА. Сто пятьдесят четыре.

ВЕРОНИКА. Бли-и-и-и-и-и-н! Вы в уме не можете считать?

МАНАЙЛОВА. В уме собьемся. Вам по фигу, а мне отвечать.

АНЯ. Я не собьюсь.

МАНАЙЛОВА. Ладно. Но потом пересчитаем.

ТЕТЯ КОТЯ (Манайловой). Ты лучше скажи, кого подселят. Если знаешь.

МАНАЙЛОВА. Я все знаю. Зовут Инна, фамилия Горецкая.

ВЕРОНИКА. Еврейка?

МАНАЙЛОВА. Хрен ее знает. Молодая, типа студентка.

ВЕРОНИКА. За порнографию посадили?

ТЕТЯ КОТЯ. Кто о чем, а…

МАНАЙЛОВА. Сволочь она. Забежала, сэка, со своим елдарем в церковь, он начал на гитаре тырцать, а она типа частушки петь. Матерные.

ВЕРОНИКА. Убить за это мало.

ТЕТЯ КОТЯ. Так, вроде, их уже посадили? Или даже уже выпустили.

МАНАЙЛОВА. Не путай, те были другие, а эти другие. Те типа плясали, а этим попеть захотелось. Они же друг с друга срисовывают. Одни начудили, другим тоже хочется. Ну, и получи тоже пару лет по рогам. Его в одну зону, а ее к нам.

ВЕРОНИКА. Да? Ну-ну, добро пожаловать!

ТЕТЯ КОТЯ. Вы без фокусов, девушки, дайте человеку оглядеться.

ВЕРОНИКА. Ага, щас, дадим! (Волнуется все больше). Меня там не было, порвала бы на месте! Теть Коть, ты пойми, если каждый пойманный в рот будет такие вещи творить, тогда что останется вообще? У меня лично, кроме Бога, ничего не осталось уже тут (прижимает кулак к груди) – и она у меня его отнять хочет? У меня все здесь сгорело, кроме Бога, всем я до звезды, а он меня любит!

АНЯ. Откуда ты знаешь?

ВЕРОНИКА. Батюшка здесь, в часовне на зоне, все объяснил.

АНЯ. А.

ВЕРОНИКА. Чего? Тоже смеешься надо мной? Я и до батюшки чувствовала! Я как раз у него что первое спросила: говорю, скажите, почему я уже дошла до последней степени отчаяния, никому я не нужна, включая собственную мать, ну, тотально то есть вообще, никто меня не любит, кроме мужиков, которые меня тоже не любят, им только бы кого выесть на халяву, скажите, говорю, почему я с собой не кончаю, почему я чего-то жду, и даже не жду, чего мне ждать, если я даже родить не могу, если бы родила бы, тогда бы дети меня хотя любили, а я бы их взаимно, а я родить не могу, чего ждать? – а я жду, будто что-то все-таки будет, нет, я даже не только жду, я даже иногда уже сейчас себя чувствую вполне позитивно, не сказать, чтобы прямо счастливой, но нормально в принципе, а иногда бывает, что будто что-то даже где-то в душе светится, а что такое, непонятно, не потому, что, там, ну, выпила или курнула, нет, не потому, что с мужчиной приятные отношения построились, нет, на пустом месте бывает, вот в чем парадокс! И он мне говорит: в такие моменты твоя душа чувствует, что ее Бог любит. Меня просто пронзило! Точно! Ведь некому же – только, значит, Бог! Я даже заревела! Я сутки ревела от счастья! … Это я к чему?

ТЕТЯ КОТЯ. Это ты к тому, что никого трогать не будем.

ВЕРОНИКА. Я и не собираюсь. Я так. Пощупаю.

МАНАЙЛОВА. Щупать тоже без тебя есть кому.

            Вероника оглядывается, смотрит на нее с усмешкой.

МАНАЙЛОВА. Ты опять?

ВЕРОНИКА. Я молчу.

            На сцену выходят Инна и Вера Павловна. У Инны в руках пластиковый пакет и стопка с постельным бельем.

ВЕРА ПАВЛОВНА. Запомни: если сама будешь не дура, все будет нормально.

ИННА. А почему вы мне тыкаете? Вы старше, я понимаю, но мы даже еще не познакомились. Как вас называть, кстати? Гражданка начальница?

ВЕРА ПАВЛОВНА. Правильно мне говорили, что ты из цирка сбежала. Ничего, я всяких видела. Зови Верой Павловной. Говорю для твоей же пользы: веди себя нормально и работай, и не будет неприятностей. Молчи громче, отвечай четче. И без под ёлок всяких.

ИННА. А нельзя меня в одиночку посадить?

ВЕРА ПАВЛОВНА. Режим нарушишь – посадят. Вот удивляюсь: сколько я вас видела, столько одна и та же история – чем грамотнее, тем глупее. Это вот почему? Тебя в университете чему учили?

ИННА. По крайней мере, не способам социальной адаптации в местах лишения свободы.

ВЕРА ПАВЛОВНА (качает головой). Не изменишь характера – добра не жди.

ИННА. Характер, то есть сумма психических свойств личности, определяющих парадигму ее поведения, как утверждал Александр Бернштейн, является весьма консервативной субстанцией, с трудом поддающейся изменениям.

ВЕРА ПАВЛОВНА. У нас с твоей консервной субстанцией быстро разберутся. Пальцем вскроют.

Они уходят. Потом открывается дверь камеры, Вера Павловна вводит Инну. Все встают.

ВЕРА ПАВЛОВНА (оглядывает всех, тычет пальцем в плечо Вероники). Это чего?

ВЕРОНИКА. Да… Задела, оцарапала…

ВЕРА ПАВЛОВНА. К врачу сходи, а то будет заражение, работать не сможешь. Так. Вот вам новенькая. Зовут Инна Горецкая. Статья - злостное хулиганство. Как и чего, знать не обязательно, а кто знает, предупреждаю: это не наше дело. (Инне). Все, устраивайся, и за работу.

ИННА. А у вас работа прямо в камере?

ВЕРА ПАВЛОВНА. Это временно. Цех у нас сгорел недавно. И склады кое-какие, и вообще. Следствие ведется. А производство стоять не может.

ИННА. Хорошо, что я сюда после пожара попала, а то меня обвинили бы.

ВЕРА ПАВЛОВНА. Надо будет, обвинят. Хоть бы ты в Африке даже в это время была. (Манайловой, кивая на ящик). Сколько?

            Манайлова смотрит на Аню.

АНЯ. Сто семьдесят шесть.

ВЕРА ПАВЛОВНА. Вы долбанулись, девушки? У вас шестьсот норма на камеру, вы когда успеете? Пока шестьсот не сделаете, отбоя не будет!

МАНАЙЛОВА. Настя вещи собирала сегодня, не работала почти. А новенькая ничего не умеет, снизили бы пока норму.

ВЕРА ПАВЛОВНА. Не умеет – научите!

ИННА. Я не против, но больше восьми часов в день работать не буду.

ВЕРА ПАВЛОВНА. Это почему?

ИННА. Потому, что так записано в трудовом кодексе.

            Вера Павловна долго смотрит на нее, а потом начинает смеяться. Смех подхватывают все, даже неулыбчивая Аня усмехнулась.

ИННА. Буду признательна, если вы мне объясните причину вашего юмористического настроя.

МАНАЙЛОВА. Дура, не выёживайся! Какой тебе трудовой кодекс, это зона! Зо-на, поняла?

ИННА. Вполне. Я подготовилась, говорила с адвокатом, читала документы. Положения трудового кодекса распространяются на места лишения свободы в полном объеме, включая организацию рабочих мест, санитарные нормы, технику безопасности…

            Новый взрыв смеха.

ВЕРА ПАВЛОВНА. Так, хорош! Посмеялись – и за работу все! Раньше начнете, раньше кончите!

            Она собирается уйти, женщины засели за работу.

ТЕТЯ КОТЯ. Вера Павловна, насчет моего УДО* (*условно-досрочное-освобождение) ответа нет еще?

ВЕРА ПАВЛОВНА. Будет – скажут.

ТЕТЯ КОТЯ. Это да. Просто вот насчет Синицыной пришло уведомление, а в канцелярии полтора месяца пролежало. Она психанула, клей столярный взболтала, выпила, ее застукали, в изолятор засунули, а УДО отменили.

ВЕРА ПАВЛОВНА. Но ты-то не будешь клей болтать?

ТЕТЯ КОТЯ. Я что, чокнутая?

ВЕРА ПАВЛОВНА. Ну, и будь спокойна, жди. (Идет к двери, оборачивается). Предупреждаю всех: начальство указало в ее смысле (кивает на Инну), чтобы никаких неприятностей. Про нее газеты писали и телевизор показывал, лишний шум ни к чему.

МАНАЙЛОВА. Ладно, убьем не сразу, помучаем.

ВЕРА ПАВЛОВНА. Повторяю: не будет нормы, не будет отбоя. Ясно?

            Она выходит. Инна оглядывается, видит кровать, лишенную постельного белья, подходит к ней, начинает устраиваться. Обращается ко всем бодро и приветливо.

ИННА. Будем знакомиться? Меня зовут Инна.

ВЕРОНИКА. Молчи, уродка. Лучше молчи, не раздражай!

ИННА. И почему же я уродка, интересно? … Вы, наверно, слышали о нашей акции?

ВЕРОНИКА (привстает). Акция? Это ты называешь – акция?

ТЕТЯ КОТЯ. Вероника, сядь!

ВЕРОНИКА (садится). Акция! Главное, ее как принцессу сюда привели! Ах, блин, не дышите в ее сторону, громко не сморкайтесь!

ИННА. Это абсолютно не так. Я не собираюсь ничем выделяться, я знала, на что иду, я не требую для себя особых условий, просто закон существует везде, и я удивляюсь, почему вы не протестуете? Работать в камерах – абсолютно противозаконно.

МАНАЙЛОВА. Ладно, хватит смешить! Ты говоришь – закон. А сама как себя ведешь?

ИННА. А что?

МАНАЙЛОВА. А то. Без спросу кровать заняла.

ИННА. Но она же свободная.

МАНАЙЛОВА (встает). А может, я на ней хотела устроиться?

ИННА. Пожалуйста.

МАНАЙЛОВА. Нет, ты теперь послушай сперва. Есть законы писанные, есть неписанные, это тебе в детсаде объясняли?

ИННА. Понимаю: социальный протокол, обычаи…

МАНАЙЛОВА. Вот-вот, протокол! По протоколу тебе надо представиться по полной и спросить разрешения войти. Пошла к двери!

ИННА. Вы не кричите, пожалуйста. Это у вас прописка называется? Будете полотенце под ноги бросать?

ВЕРОНИКА. Начитанная!

МАНАЙЛОВА. Какое на хрен полотенце? Ты, когда входишь к людям в жилую квартиру, ты здороваешься? Обувь сымаешь? Или, сэка, прешься и сразу на хозяйскую постель в обуви?

ИННА. Я поняла. Хорошо. Будем считать это элементом игры. Вам же, наверно, скучно здесь, вот вы и…

ВЕРОНИКА. Скучно нам было до тебя!

МАНАЙЛОВА. Идешь к двери, сказано!

            Инна пожимает плечами, идет к двери.

ИННА (улыбается). Здравствуйте! Меня зовут Инна Ильинична Горецкая, двадцать один год, студентка, то есть теперь бывшая студентка МГУ, рост (актриса называет свой рост), вес (называет вес), глаза (называет цвет глаз), не замужем, хочу у вас пожить, вернее, мне так определили. Обувь снимать?

МАНАЙЛОВА. Снимай.

ИННА. Вы серьезно? Тут пол холодный.

МАНАЙЛОВА. Неважно. Я тут староста и бригадир, поэтому будешь делать, что я скажу.

ИННА. Я пиелонефритом болела, у меня почки проблемные.

ВЕРОНИКА. Голова у тебя проблемная!

ТЕТЯ КОТЯ. Такая молодая – и уже? Я вот тоже. Чем лечилась? А Инна это у тебя полное имя или Инесса? Инна – иная, чужая. Нехорошее имя.

ИННА. Ошибаетесь. Это древнегерманское, греческое или старорусское имя, означает…

ВЕРОНИКА. Старорусское, ага!

ИННА. Есть сомнения? Означает бурный поток.

МАНАЙЛОВА. В унитазе тоже бурный поток.

ИННА. Кстати, а где он? То есть – туалет.

МАНАЙЛОВА. По коридору прямо и налево, выводят раз в день рожу умыть.

ИННА. А если…

ВЕРОНИКА. Насчет если – вон ведро в углу.

ИННА. И вы это терпите?

ВЕРОНИКА (дурашливо). Ой, в самом деле, неужели мы это терпим? Какой ужас, какие мы нехорошие!

ИННА. А почему, интересно, вы не хотите со мной нормально разговаривать? Я вас чем-то обидела?

            Тут воет сирена. Свет гаснет. Вспыхивают прожектора, шарят везде, направляются на зрителей, слепя их.

            Потом в тишине и темноте слышится голос Тети Коти.

ТЕТЯ КОТЯ. После пожара замучили: проверяют, просвечивают, ищут чего-то…

            Появляется свет. Инна сидит за столом в ряд с другими. Она теперь выполняет последнюю операцию: прибивает флажок к древку. Работа простая, но у нее получается не очень хорошо.

МАНАЙЛОВА. Тормозишь, подруга! И считай вслух.

ИННА. Я не собьюсь, я уме двухзначные числа перемножаю.

МАНАЙЛОВА. Правда? Семью восемь?

ИННА. Пятьдесят шесть, но это однозначные.

ВЕРОНИКА. Триста сорок четыре на восемьсот двадцать два!

ИННА. А это трехзначные.

ВЕРОНИКА. Ну и не хвались тогда.

МАНАЙЛОВА. Считай вслух, а то, может, ты прибавляешь?

ИННА. Триста сорок пять… Триста сорок шесть… Триста сорок семь…

            Вой сирены. Затемнение. Прожектора. Свет.

ИННА. Четыреста семнадцать… Четыреста восемнадцать…

ТЕТЯ КОТЯ (запевает). Вон кто-то с горочки спустился…

МАНАЙЛОВА (тоже запевает, но свое). Снова стою одна, снова курю, мама, снова…

ИННА. Четыреста девятнадцать.

ВЕРОНИКА (тоже поет). Ты любила холодный, обжигающий виски…

            Вой сирены. Затемнение. Прожектора. Свет.

            Женщины поют хором.

ВСЕ. На нем погоны золотые и яркий орден на груди. Зачем, зачем я повстречала его на жизненном пути?

ИННА. Четыреста тридцать два.

            Вой сирены. Затемнение. Прожектора. Свет – только на Тетю Котю, остальные в затемнении.

ТЕТЯ КОТЯ. Чужая она была, гражданин следователь. И даже имя, как нарочно, Инна, иная, понимаете, да? … Да? Ну, бывает. Нет, нормальное имя, дело в человеке. Вообще все чужие друг другу, кроме своих. Я имею в виду: родственники. На Кавказе с этим хорошо. А у нас уже нет. Свои, а как чужие. Но все-таки свои. Когда дети особенно. Мои маленькие все были хорошие. А выросли… Стали разные. … Вы спрашиваете, я отвечаю. А что по делу? Я по делу ничего не знаю. Я себя отлично веду, у меня характеристика. Условно-досрочное обещают. Мне что обидно: я тут сижу, а внуки растут. А мне их маленькими интересно увидеть. Вырастут – уже не то. Дерьмо изо всех дыр полезет. Вот откуда, мне интересно? У вас дети есть? Я просто спросила…

            Вой сирены. Затемнение. Прожектора. Свет.

ИННА. Шестьсот!

МАНАЙЛОВА. Вываливай, считать будем.

ИННА. Зачем? Я правильно считала!

МАНАЙЛОВА. А если сбилась? Сейчас пересчитаем, если сойдется, хорошо, не сойдется, исправим.

ИННА. Бессмыслица какая-то. Лучше уж сделать лишних десять штук. Чтобы наверняка.

ВЕРОНИКА. Щас прям! Окажется шестьсот десять, скажут – ага, перевыполняют, слишком легкая работа, теперь будет семьсот. А сделаешь семьсот, тысячу заставят.

            Манайлова встает, подходит к ящику, вываливает флажки на пол.

МАНАЙЛОВА. Давай, не ленись, спать охота.

ИННА (поднимает флажки и по одному бросает в ящик) Один, два, три, четыре…

            Вой сирены. Затемнение. Прожектора.

            Ящика на сцене нет. Все улеглись спать. Синяя тусклая лампочка.

ВЕРОНИКА. Тетя Котя? Спишь? Тетя Котя? (После паузы). Аня? Аня! … Манайлова! Товарищ командир!...

            Вероника соскальзывает со своей кровати, идет к Инне, садится на край кровати, трогает Инну за плечо.

ВЕРОНИКА. Инна!

ИННА (испуганно садится на кровати). Что?

ВЕРОНИКА. Не ори! Не пугайся, я так… Поговорить… Ты, я слышала, с парнем попалась?

ИННА. Да, с другом.

ВЕРОНИКА. Любовник?

ИННА. А что?

ВЕРОНИКА. Просто спрашиваю.

ИННА. Бой-френд.

ВЕРОНИКА. Ясно. Это он тебя подговорил?

ИННА. Нет. Скорее, я его.

ВЕРОНИКА. Да ладно тебе! Нам только кажется, что мы их уговариваем на то, что нам хочется. На самом деле мы их уговариваем на то, что им хочется.

ИННА. Тонкое замечание.

ВЕРОНИКА. А ты думала! У меня тоже неоконченное высшее, между прочим! И тоже из-за мужчины села. Красивый, умный, обаятельный. Интеллектуал, короче. Попросил один раз сумочку другу отвезти. Потом другой раз, третий. А потом меня взяли, а в сумочке наркотики. Представляешь? И я бы могла его сдать, они мне обещали: сдашь заказчика, получишь условно. Ты курьер, а нам нужны дилеры. Так меня морально пытали, ты не представляешь! И физически тоже. А я не сдала. Правильно поступила, как думаешь?

ИННА. Не знаю. Наверно. Хотя, знаете…

ВЕРОНИКА. Давай на ты. И можешь меня Никой звать.

ИННА. Хорошо. Я думаю, ответственность должна быть равной. А у нас женщины привыкли на себя всё брать.

ВЕРОНИКА. Это точно! Они нас на любовь ловят. Женщина ведь хочет любить, ее так природа устроила. А они этим пользуются. Я тебе вообще так замечу: если женщина сидит, то ищи за этим мужика. Шерше ля… Ля фам – женщину, а мужчину как, если искать?

ИННА. У меня с французским не очень. Английский, немецкий, немного испанского.

ВЕРОНИКА. Вот! И никто не знает! Нет, серьезно. Вот Тетя Котя. Если бы у нее муж нормально зарабатывал, она бы разве воровала бы?

ИННА. А Аня за что? Она такая тихая, добрая.

ВЕРОНИКА. Эта тихая и добрая двух собственных малолетних детей убила.

ИННА. Правда?

АНЯ (садится на постели). Вранье!

МАНАЙЛОВА. Не дорезала я ее днем, сейчас дорежу! Чтобы не трепала боталом своим!

ТЕТЯ КОТЯ. Резать не надо, а научить надо. Не ее собачье дело про других рассказывать!

ВЕРОНИКА. А, зечки потомственные, не спите, подслушиваете? Заело?

АНЯ (встает, подходит к кровати Инны). А зачем врать? Я детей убила? Я убила своих детей?

ВЕРОНИКА (вскакивает). Не подходи, психованная!

АНЯ. Я убила своих детей? Повтори! Ты же ей сказала сейчас, все слышали! Я убила своих детей? Убила? Я убила своих детей? Вы все слышали? Она сказала, что я убила своих детей! Я их убила? Повтори вслух, если ты так считаешь! Я убила своих детей?

ВЕРОНИКА. Отстань!

АНЯ. Я убила своих детей? Да или нет?

ВЕРОНИКА. Никто никого не убивал. Все живые. Сидят дома, чай пьют и тебя ждут.

АНЯ. Ты смеешься? Над смертью моих детей? Ты над этим смеешься?

            Она нападает на Веронику. Крики, визги.

            Вой сирены. Затемнение. Прожектора.

            Свет.

            Все, кроме Манайловой, сидят и работают.

ИННА. Двадцать шесть… Двадцать семь…

            Мигает свет.

ИННА. Сто сорок три… Сто сорок четыре….

            Мигает свет.

ИННА. Четыреста девяносто семь… Четыреста девяносто восемь…

            Вой сирены. Затемнение. Прожектора.

           

Свет синей лампочки. Все спят, кроме Инны и Ани. Аня сидит на постели Инны, обняв руками колени.

АНЯ. Обычный несчастный случай. То есть не обычный, но… Утром я их в садик – и на работу. Работала на заводе плавленых сырков. Тяжелая работа, но там своя поликлиника, детский сад у них, все свое. Это большие бонусы. Ну, соцпакет. Я на частника раньше работала – ни страховки, ни соцпакета, ничего. А бонус был один: каждую пятницу напивается и заставляет… Да ладно, не хочу даже говорить. Короче, как вышло? Я так уставала, что в выходные вся сонная ходила. Но за детьми ухаживала. Накормить, погулять. А тут как-то меня совсем свалило, да грипп еще. Поставила суп варить. И заснула. А он закипел и выкипел, огонь потух. И газ пошел по всей квартире. А я сплю без задних. Они тоже спали. А уже вечер. Они проснулись, наверно, а, наверно, уже дурные от газа, я вообще уже без сознания. Может, они меня будили. А я ничего не чую. А стало темно. И наверно Оля, она старшая, свет включила. А выключатель там такой был – с искрой. Я всегда замечала. Мне потом объяснили, это от искры взорвалось. Даже если нормальный выключатель, там немного искры есть. Ну, электричество же. Короче, от искры рвануло все. И – напрочь. Стену снесло. А я за стеной была. Стену снесло, а меня накрыло. То есть этой же стеной, но наискосок, вот так. Как в шалаше. В общем, ни одной царапины, а они… (Плачет). Каждую ночь снятся. Как живые. Я так тоскую о них. Умереть хочу. Я вот тут сижу – и нормально, хоть я не нарочно, но как бы все-таки виновата. Статья по неосторожности. Сижу, мне плохо, но это утешает. Им плохо – погибли, и мне плохо. На равных как бы. А выйду, я повешусь. Потому что получится: им плохо, а я гуляю, как эта. Понимаешь?

ИННА. Да, конечно. Когда папа умер, мне мама сказала: что такое смерть? Это когда человек как бы уехал, его нет рядом. Смерть – она же только для того, кто умер, для тебя ее нет. В том смысле, что смерть или отъезд для тебя означают отсутствие человека. Поэтому ты думай, что он просто надолго уехал. А потом и ты уедешь и, возможно, встретишься!

АНЯ. Как точно! Инночка, ты меня прямо объяснила, почему я отсюда выходить не хочу! Не потому, что повешусь. Но вот я сейчас тут, а они где-то там. То есть, были бы живые, а я бы сидела тут, я бы ведь все равно их не видела, так?

ИННА. Да.

АНЯ. Вот! И мне сейчас кажется, что они будто живые. Я же проверить не могу. А выйду – надо на кладбище ехать. Там себя уже не обманешь, так ведь?

ИННА. Увы.

АНЯ. А ты, значит, что, считаешь, что все-таки есть – ну, загробный мир, тот свет?

ИННА. Душа не умирает.

АНЯ. Да все равно что, душа, не душа, какая разница! Главное – есть шанс с ними увидеться?

ИННА. Думаю, да. И даже если без загробного мира: ты же их видишь, как живых. Они в тебе живут, пока ты жива. А вот если повесишься, они тоже окончательно умрут.

АНЯ. Ё-моё… Блин, я сама бы не додумалась никогда! Вот зачем люди учатся – недаром все-таки! В самом деле, я вот глаза закрою – опа! (закрывает глаза) – вот они! Олечка. Алечка. Здравствуйте, мои хорошие. (Тонким голосом). Здравствуй, мама! (Своим голосом). Как вы поживаете? (Тонким голосом). Скучаем! (Своим голосом). Я тоже… Ты говоришь: работаем не по норме, условия плохие. А я считаю: слишком хорошие! Нам по двадцать четыре часа пахать надо! И регулярно в парашу с головой окунать – всех!  

ИННА. Понимаю. То есть, вроде того, муки в виде искупления? Но муки человек сам себе должен назначать, а не другие.

АНЯ. А мне плевать, кто! Главное – это правильно! Нарочно, не нарочно, но виноват же? Значит – мучайся!

ИННА. В этом ваша главная ошибка! Этим (кивает на дверь) как раз выгодно, чтобы вы считали себя виноватыми.

АНЯ. А ты себя виноватой не считаешь?

ИННА. С какой стати? Вот послушай, я объясню…

           

            Вой сирены. Затемнение. Прожектора.

            Все, кроме Манайловой, сидят и работают.

            Высвечивается Аня. Она говорит враждебно, резко.

АНЯ. Откуда я знаю, гражданин следователь, кто виноват? Тоже вопрос! Да все виноваты. Даже вы, да! Ну, как, вы от этого кормитесь, значит, вам это нужно.

ИННА. Триста сорок один.

АНЯ. Преступления вообще такая вещь, что все только радуются. Чего вы смеетесь? Телевизоры сообщают, интернет пишет, суды судят, охранники охраняют. Да один преступник у нас пятерых других кормит, если хотите! …

ИННА. Триста сорок два.

            И продолжает считать.

АНЯ. А о чем? Я сказала: все виноваты. Потому, что люди – звери. И я. И вы. Вот мы останемся на острове, одни камни, даже пальм нет, вы меня через неделю сожрете. Сырьем. А я вас. Любой человек может убить, смотря зачем и почему. Я вот выйду, я папочку моих девочек убью. Оболью бензином и сожгу. Чтобы помучился. Ну, и потом много кого, кандидаты есть. Вы зря там фиксируете, я это не подпишу, я это устно говорю, не для вас. Да ни для кого. Вам надо спрашивать, а мне… Не знаю. Мне вообще все равно. … А в это ты не лезь! Не лезь, сказала! Ты спросил – кто виноват? Я сказала: все! Ответ неправильный? А позвонить другу? А подсказка? А помощь зала? … Я людей не люблю? Ошибаетесь, я их не не люблю, я их ненавижу – всех! ...

            Общий свет.

АНЯ (поет). На мурманской дороге…

ИННА. На муромской.

АНЯ. Почему?

ИННА. Так в песне. Город Муром. Муромская дорога.

АНЯ. А чего ты лезешь все время? Тебя спрашивают? Умнее всех? Тьфу, блин, смотреть противно! (Плюет в лицо Инне).

           

            Вой сирены. Затемнение. Прожектора.

            Свет синей лампочки. На кровати Инны сидит Тетя Котя.

ТЕТЯ КОТЯ. А вторую я легко родила. Будто даже не заметила. А ночью просыпаюсь: что-то мне нехорошо. Прислушалась: какое там нехорошо, я умираю вообще. Сердце вот так вот – у-ух! – и как нету его. Кричать боюсь. Шевельнуться боюсь. Сердце еле-еле стучит, его на само себя едва хватает, а если еще кричать, оно начнет на остальной организм тратиться – и не выдержит. Но ничего. Полежала – отошло. До сих пор не знаю, что со мной было. Врачей спрашивала, а они сами ничего не знают. А деньги берут. Я вот – видишь у меня тут мост (открывает рот, лезет туда пальцем, тычет, показывая) – делала двадцать пять лет назад в государственной стоматологии. И стоит до сих пор! А вот этот два года назад – смотри, чего творится… (Она растягивает пальцами рот с другой стороны).

Вой сирены. Затемнение. Прожектора.

Все, кроме Манайловой, сидят и работают.

ИННА. Пятьсот двадцать семь… Пятьсот двадцать восемь… 

ТЕТЯ КОТЯ. Ох! (Замерла, взялась за грудь).

ИННА. Что, тетя Котя? Сердце?

ТЕТЯ КОТЯ. Вот тут… Хондроз… Спинно-грудной у меня… Лечь надо…

            Инна и Аня помогают Тете Коте встать, ведут к кровати.

ИННА. Может, врача позвать?

ТЕТЯ КОТЯ. Не надо, пройдет.

ИННА. Не понимаю, почему вы так врачей боитесь?

ВЕРОНИКА. А ты сходи в санчасть, поймешь. Нас там всех за симулянтов держат. И два лекарства – аспирин и анальгин.

ТЕТЯ КОТЯ. Ну, неправда, валидол тоже есть, мне давали.

ИННА. Тетя Котя, это у тебя знаешь, отчего? Оттого, что по десять с лишним часов скрюченная сидишь. Почему вы не пожалуетесь? Работать сверхурочно заставляют – молчите, на прогулку почти не выводят – молчите, кормят чем попало – молчите.

МАНАЙЛОВА. А чего изменится? Раньше, между прочим, еще хуже было. Это зона, а не курорт, если кто забыл.

ИННА. Я только и слышу: зона, зона, зона! И мы что, теперь не люди? Нас лишили свободы, а не права быть людьми! А мы как рабы, честное слово!

ВЕРОНИКА. Лично я нет. Батюшка мне сказал: мы рабы только божьи, у кого душа свободна для любви к Богу, тот и свободен.

ИННА. Вот как раз это рабская психология и есть: терпи и молись! Что, не так?

ТЕТЯ КОТЯ. Так, так. (Манайловой). Люсь, ты сядь за машинку, а то не успеем, втык будет. Наложат взыскание на всех, и на меня тоже, а мне это совсем не вовремя.

            Манайлова нехотя встает, садится за оверлок.

МАНАЙЛОВА. Так, чего тут куда… Ага…

ТЕТЯ КОТЯ. Там сорокпятка есть, по ошибке бобину дали, не трогай ее, тридцатьпятку провздень… Сумеешь?

МАНАЙЛОВА (пытается продеть нить). Не выходит ни хрена!

ТЕТЯ КОТЯ Сейчас встану, погоди.

Вой сирены. Затемнение. Прожектора.

Женщины играют в самодельные карты, Аня лежит на кровати.

ТЕТЯ КОТЯ. Дама – ходи прямо! Валет – живи сто лет!

ВЕРОНИКА. Молча можно?

ТЕТЯ КОТЯ. Так неинтересно. Бито или еще?

МАНАЙЛОВА. Ждешь этого выходного, как не знаю чего, а выходной – с ума сходишь.

ТЕТЯ КОТЯ. Туз – сними картуз! Шесть – на жопе шерсть!

ИННА. Сами виноваты, вас всего лишили, а вы…

ВЕРОНИКА. Опять ты? Вот отстроят цех, будет опять, как у людей.

ИННА. Да неужели?

МАНАЙЛОВА. Просто зона у нас неудачная. Я везде была, эта хуже всех.

ИННА. Да система это, как вы не понимаете? Система не наказания, а подавления и унижения!  И круговой поруки: один рыпнется – наказывают всех!

ТЕТЯ КОТЯ. Просто никто про нас не знает. Все закрыто, шито-крыто. Шито-крыто, шито-крыто. Крыто или еще подвалите? А, восьмерка-красноперка! А у нас король – беги горой!

ИННА. Уверяю вас – все всё знают! Знают – и молчат! Круговая порука: все виноваты, значит – никто не виноват!

ТЕТЯ КОТЯ (смеется). Вспомнила: на день города нас собрали, ну, сначала передовиков отметили. Грамоты, то, се, одному орден какой-то дали. А со мной рядом техник сидит, Кругалёв, хохмач страшный, и говорит: ага, этот передовик себе на дом наворовал, этот на три дачных участка, этот на машину за сто тыщ долларов…

МАНАЙЛОВА. За это и награждали. Кто умеет, тот и молодец.

ТЕТЯ КОТЯ. Ну да, ну да. А потом наш районный начальник управы на трибуну залез и начал врать: показатели, объемы, ля-ля-ля, ля-ля-ля, а врет-то он не сам, а с нашего вранья, которое мы ему наврали, и он это знает. А кто сверху слушает, он сидит и слушает, хотя тоже знает, что вранье, но ему же тоже наверх ехать и там тоже чего-то врать надо, вот он и слушает, запоминает. А если скажет правду – его метлой сразу же!

ИННА. Вот! Ведь понимаете же! Все врут, что любят родину и все ее грабят! Лицемерие как норма жизни! В Бога можешь не верить, но правительство в церкви стоит по праздникам – и ты стой! И в партию вступи, и в какой-нибудь фронт – не потому, что веришь, для дела!

МАНАЙЛОВА. И что? Везде так, во всем мире.

ИННА. Не буду спорить. Действительно, америкосы плясали от радости – избрали черного президента. Если выберут атеиста или иудея, или мусульманина, или вообще гея – вот это серьезно!

ТЕТЯ КОТЯ. Геи – это которые…

МАНАЙЛОВА. Гомосеки.

ТЕТЯ КОТЯ. Пидораса – в президенты?!

ВЕРОНИКА. Пусть уедут все на какой-нибудь остров, создадут государство и выберут себе своего. Ну, как Израиль, только для голубых.

ИННА. Вот это и есть лицемерие! Между прочим, Христос именно лицемеров гнал и гнобил больше всего!

ВЕРОНИКА. Ты Христа не трогай, он красавчик был. Всех любил. И пострадал.

МАНАЙЛОВА. Ты выпила, что ли?

ВЕРОНИКА. Где бы я взяла? Просто настроение хорошее.

ТЕТЯ КОТЯ. А что козыри у нас?

ВЕРОНИКА. Пики. Под меня ходи.

ИННА. Христос две основные мысли принес, одну божественную – про возможность спасения души, вторую человеческую – о правде! Люди всегда хотели правды, и он ее сказал! И кто хотел правды, тот пошел за ним! А кто не хотел – молчал! И молча смотрел, как его распинают. Или даже кричал: круто, давайте, распните его!

АНЯ. Ты так сердишься, будто мы его распинали.

ИННА. Я не на вас сержусь, а из-за вас!

МАНАЙЛОВА. А кто тебя, собственно, уполномочил?

ИННА. Никто, просто… Вы не обижайтесь, я прямо скажу…

ТЕТЯ КОТЯ. Нас обидеть – надо постараться. Мы уже насквозь обиженные. .

ИННА. Так вот. Интеллигенция всегда думала не только за себя, но и за народ.  

            Манайлова резко поднимает голову и в упор смотрит на Инну.

МАНАЙЛОВА. Это ты у нас, что ли, интеллигенция? Типа Чехов в юбке Антон Палыч?  

ИННА. А вы Чехова читали?

МАНАЙЛОВА. Читали, читали – и не только про Каштанку! Но вот интересно, Чехов побежал бы в церковь матерные частушки против бога петь?

ИННА. Во-первых, не матерные, во-вторых, не против бога, а…

МАНАЙЛОВА. Побежал бы или нет, я спрашиваю? Интеллигенция, блин!

            Бросает карты, идет к кровати, ложится.

ТЕТЯ КОТЯ. Весь отдых поломали.

МАНАЙЛОВА (садится на кровати – не может успокоиться). Интеллигенция! Вот в интернате учитель у меня был по математике Сергей Леонидович, три двойки подряд в журнал поставил, а у нас за это прогулок в город лишали. Я разозлилась и вырвала из журнала листок. А он догадался, что я, но никому не сказал! Сказал: неизвестно. Зато потом со мной целый час говорил. По душам. Вот это – интеллигенция! Я, может, из-за него другим человеком стала!

ИННА. Рецидивисткой?

            Манайлова встает, идет к Инне. Инна поднимается.

ИННА. Ударить хотите? Ну, ударьте.  

Манайлова, подойдя к ней вплотную, стоит некоторое время, потом садится к столу.

МАНАЛОВА. Под кого ходим?

            Играют.

ИННА. Для справки: Чехов был страшным бабником.  

ВЕРОНИКА. Что говорит только в его пользу.

ИННА. И венерическими болезнями болел.  

МАНАЙЛОВА. Ты нарочно, что ли, меня дразнишь?

ТЕТЯ КОТЯ. Вы опять?

АНЯ. Нет у нас никакой интеллигенции. У интеллигенции принципы, а у кого сейчас принципы? Я не встречала.

ВЕРОНИКА. И не надо! Принципы – страшное дело. Из-за них людей убивают.

ИННА. Я никого не убивала.

ТЕТЯ КОТЯ. Какие твои годы.

            ВОЙ сирены. Затемнение. Прожектора.

            Ночь.

Тетя Котя стонет.

ИННА. Врача надо вызвать.

ТЕТЯ КОТЯ. Пройдет. Не первый раз.

            Инна вскакивает, стучит в дверь.

ИННА. Эй! Человеку плохо! Нужен врач!

ТЕТЯ КОТЯ. Не надо. Разозлятся – хуже будет. У меня уже прошло.

ИННА. Нельзя же так! Знаете что? Надо взять и написать письмо о всех наших безобразиях. Что, убьют вас за это? Голодом уморят? Или вы уже совсем себя с тараканами уравняли, вас давят, а вам все равно? Нет, я серьезно, вы послушайте…

Вой сирены. Затемнение. Прожектора.

Женщины сгрудились вокруг Инны, которая пишет письмо.

ТЕТЯ КОТЯ. Медицинской помощи не оказывают!

ВЕРОНИКА. Мне собственные прокладки из посылки не дали, подоткнуться нечем было!

МАНАЙЛОВА. Нормы увеличивают без конца!

АНЯ. Обращаются невежливо!

ИННА. Все. Подписывайте.

            Пауза.

ИННА. Подписывайте, вы что?

ТЕТЯ КОТЯ. Зачем? Мы тебя поддерживаем, а подписываться – это уже… Это уже, как сказать… Типа революция.

МАНАЙЛОВА. У нас за коллективные жалобы кишки живьем вынимают и на руку наматывают.

            Инна смотрит на всех поочередно.

АНЯ (решительно). А я подпишу! В самом деле, сколько можно терпеть? (Подписывает).

ВЕРОНИКА. И я. (Подписывает).

МАНАЙЛОВУ. Мне, как бригадиру, нельзя. (Отходит, ложится на койку). Да и вообще, не верю я в это.

ТЕТЯ КОТЯ. А мне УДО грозит, девушки, вы не обижайтесь. Еще два года тянуть – я не выдержу, у меня сердце слабое.

ИННА. Каждый сам делает свой выбор.

Вой сирены. Затемнение. Прожектора.

            Открывается дверь, входит Вера Павловна.

            Все встают.

            Вера Павловна переводит взгляд с одной женщины на другую. Потом идет к коробке.

ВЕРА ПАВЛОВНА. Сколько?

ИННА. Столько, сколько смогли за восьмичасовой рабочий день. Четыреста двадцать.

ВЕРА ПАВЛОВНА. Ясно. Через пару часов зайду – чтобы было шестьсот.

ИННА. Не будет. Рабочий день окончен. Мы в письме все ясно написали.

ВЕРА ПАВЛОВНА. Какое еще письмо?

ИННА. Я сама вам отдавала…

ВЕРА ПАВЛОВНА. Когда? А, бумажка эта… Я думала, там стихи. У нас вон в третьем корпусе есть девушка, она тоже мне стихи дает все время. Я их в стенгазету отношу. Душевные стихи. Сейчас… (Вспоминает). «Я солнца луч увидела в окне… И все равно, что на окне решетка. Но ведь он… чего-то там, не помню… дошел ко мне, как будто в детстве я счастливая девчонка! И пусть… Щас. Как там… И пусть судьба меня поставит раком, но солнце всем нам светит одинаково!» Ну, раком я вычеркнула, а остальное – просто Есенин!

ИННА. То есть вы никуда его не передали? Или просто выкинули?

ВЕРА ПАВЛОВНА (Манайловой). Бригадир, тебе рассказать, что будет, если она не успокоится?

            Манайлова молчит.

ВЕРА ПАВЛОВНА (Инне). У нас так: два раза объясняют, на третий делают выводы. С тобой объясняться бесполезно. Поэтому сразу делаем выводы и играем в подушку.

АНЯ. Не надо…

ВЕРА ПАВЛОВНА. С тобой сыграть? Могу и без подушки.

            Вера Павловна идет к одной из кроватей, берет подушку, дает Ане.

ВЕРА ПАВЛОВНА. Будешь держать.

            Аня подходит к Инне и прикладывает подушку к ее лицу.

ИННА. Вы что? Вы что хотите делать?

АНЯ. Не бойся, это не больно.

ВЕРОНИКА. Но прикольно. Может, простим для первого раза?

ВЕРА ПАВЛОВНА (Инне). Будешь брыкаться, будет хуже.

ИННА. А в чем смысл процедуры?

ВЕРА ПАВЛОВНА (указывая на Тетю Котю). Ты первая.

            Тетя Котя подходит к Инне, замахивается.

ТЕТЯ КОТЯ. Ну, извини…

            Она не успевает ударить, Инна отскакивает в сторону.

ИННА. Вы что? Вы совсем? (Вере Павловне). Несчастная вы женщина, вы что творите? Вы же калечите этих людей! Это безнравственно!

            Вера Павловна делает знак, Манайлова и Вероника нападают на Инну, хватают ее, выкручивают руки, ведут к Вере Павловне. Вера Павловна заходит сзади, обхватывает Инну, крепко держит.

ВЕРА ПАВЛОВНА. Ну? Долго ждать?

ИННА. Прекратите! Вы с ума сошли!

МАНАЙЛОВА. Чего тянем? Быстрей отмучается!

            Она ударяет Инну по лицу сквозь подушку.

            Потом ударяет Тетя Котя.

            Потом Вероника.

            Потом Аня отдает подушку Манайловой, та держит, Аня ударяет.

ВЕРА ПАВЛОВНА. Не засчитывается, еще раз!

            Аня ударяет.

ВЕРА ПАВЛОВНА. Слабо!

            Аня ударяет.

ВЕРА ПАВЛОВНА. У нас что, китайская пытка? Мы не издеваемся тут, а наказываем! Бей нормально!

            Аня ударяет так, что Инна падает (Вера Павловна в это время выпустила ее из объятий).

Вой сирены. Затемнение. Прожектора.

ДЕЙСТВИЕ 1,5

            Женщины работают, Инна лежит на кровати.

МАНАЙЛОВА. Двести шестнадцать… (В сторону Инны). Оклемалась или нет?

ТЕТЯ КОТЯ. Третий день молчит.

МАНАЙЛОВА. Молчит – хрен с ней, а кто работать будет?

АНЯ. В карцер посадят.

ВЕРОНИКА. Она того и хочет.

МАНАЙЛОВА. Двести семнадцать. Восемьсот норму теперь назначили, спасибо ей.

ТЕТЯ КОТЯ. Несправедливо. Хотя бы сначала сто накинули, а то сразу двести. Мы вот тарифы тоже повышаем, а как иначе? – энергоносители дорожают, то, се, но не сразу же, потихоньку, чтобы народ не озлобился. А сколько людей не платят, вы даже не представляете, сколько не платят!

МАНАЙЛОВА. Двести восемнадцать.

ВЕРОНИКА. Денег нет?

ТЕТЯ КОТЯ. Если бы. Кажется ему, что неправильно насчитали, вот и не платит. Или алкоголики, больные, да мало ли! Многодетные семьи есть тоже. Да разное.

МАНАЙЛОВА. Двести девятнадцать. Двести двадцать. До двести пятьдесят и перекур.

Вой сирены. Затемнение. Прожектора.

            Ночь.

            Все спят, Инна плачет.

МАНАЙЛОВА. Не вой! Кому говорят?

            Тишина.

МАНАЙЛОВА. В третьем корпусе вон женщину ножницами пырнули – это повод! А ты, сэка, из-за пустяка спать не даешь!

АНЯ. Да она молчит, ты чего?

МАНАЙЛОВА. Молчит… Вот именно, что молчит! Раздражает, сэка! А ну, отзовись! Я кому говорю?

            Она вскакивает, идет к кровати Инны, замахивается…

            Опускает руку.

            Отходит, садится за стол. Все затемняется, она – в круге света.

МАНАЙЛОВА. А если я ее любила, гражданин следователь? Как дочь. Она же в дочери мне годится. Посмотреть – совсем ребенок. Кожица детская совсем, аж светится. И пушок на щеках такой… Детский тоже… Ребенок? А, ну да, в деле записано. Это я наврала. Ни одна зечка вам никогда правды не скажет. Не верь, не бойся, не проси, слышали, да? Это для отмазки сочинили. На самом деле главное: не колись. Никому и ни в чем. Против тебя используют. Вот вы на меня смотрите и что-то там про себя думаете про меня. Но это совсем не так. Вы даже близко не знаете, кто я такая. Я сама не помню. Фамилию только – Манайлова. Все по фамилии зовут. Нет, иногда бывает: Люся, Люся. Я аж вздрагиваю, отвыкла. Какая Люся? Так людей зовут. Люся, Надя, Катя. А я какая вам Люся? Я Манайлова. … Если бы я чего хотела, это натянуть ее кожу, ну, то есть, чтобы, как она, молодая, красивая. И на море. Разделась, загорелая такая иду, стройненькая, грудка, ножки… Не то что у мужиков, у баб слюна кипит, песок до камня, бляха, прожигает! А я иду и всем – а вот вам! Никому! Я такая красивая была в молодости – один мужик аж заплакал, а другой в обморок упал. Я честно. Да, вру, но не сейчас. А ты разбирайся, на то ты и следователь. Пиши: чистосердечное признание. Да не шучу я! Записал? Так. Чистосердечное признание. Я, Манайлова Людмила Петровна, год рождения, ну, ты знаешь. «Я признаюсь чистосердечно в своем неправильном грехе, что быть хотела с тобой вечно, но жить хотела налегке. Но если бы я услыхала сначала от тебя слова. Мне ведь самой любить вас мало, люблю я тех, кто лишь меня». Записал? Дело твое, другой бы, опытный, за это срок намотал. Уметь надо, молодой человек!

Вой сирены. Затемнение. Прожектора.

            Женщины работают. На этот раз Инна на своем месте – приколачивает гвоздиками флажки к древкам. Манайлова лежит на кровати.

ВЕРОНИКА. Вот, блин, одна молчит, а ощущение, что все онемели! Расскажите хоть что-нибудь!

ТЕТЯ КОТЯ. Сама расскажи. Твой тебе не написал? Не позвонил?

ВЕРОНИКА. Какой из восьмерых?

АНЯ. А я думала, у тебя один – любимый.

ВЕРОНИКА. Любимых у меня три. Для траха – еще три. Один для денег. Один для разговоров. И еще один из Америки по переписке прилетает раз в год.

ТЕТЯ КОТЯ. Девять получается.

ВЕРОНИКА. Обсчиталась.

            И опять молчание.

            Манайлова встает, берет табуретку, садится напротив Инны.

МАНАЙЛОВА. А я так скажу: сама виновата! Заморочила нам голову!

ТЕТЯ КОТЯ. Точно, точно!

МАНАЙЛОВА. Нас подставила, Веру Павловну подставила. Да она больше за нас, чем ты, между прочим! Ты ушла и пришла, а ей тут работать, ей порядок нужен. А дай каждому делать, что он хочет, знаешь, что начнется? Уж поверь мне, я много чего повидала: людей без присмотра оставлять нельзя!

            Пауза.

МАНАЙЛОВА. Ну, ладно, давай так, ни тебе, ни нам. И мы дуры, но и ты не одуванчик. Согласна?

            Пауза. Манайлова делает движение, чтобы встать и отойти.

ИННА. Ненавижу. Тупые, безмозглые. Вы не женщины. Вы вообще не люди.

ВЕРОНИКА. Ого! Круто!

ИННА. Вера Павловна ваша! Она мне объяснила, за кого я заступаюсь! Вы тут друг другу вешаете лапшу на уши, а она все знает! Вероника за мужчину пострадала, конечно! Сумочки возила, сама ни при чем! Наркокурьер, красиво звучит!

ВЕРОНИКА. Лучше бы ты молчала.

ИННА. А сама дешевой проституцией занималась и клиентов по мелочи обворовывала!

ВЕРОНИКА. Не дешевой и не по мелочи!

ИННА. А опаивала их до смерти – не по мелочи? Товарищ бригадир Манайлова – воровка на доверии, раньше по ресторанам и на курортах пьяных снимала и кошельки вытаскивала, а теперь никто не клюет, по квартирам ходит, будто бы пылесосы продает, тащит, что может, а иногда вообще в метро стоит с протянутой рукой! Нищенка!

            Манайлова встает, но Инна тоже вскакивает, хватает древко.

ИННА. Не подходи! Глаз выколю! Тетя Котя! –  ангел, бабушка, мама заботливая, ничего не сделала, только чужие деньги для семьи брала, конечно, ну да! А сама по своему району учет вела, где живут больные и одинокие старики и старухи, наводила бандитов – и где теперь эти старики и старухи, тетя Котя? А? Почему они все пропали без вести или срочно умерли? Сколько их на твоей совести, а?

ТЕТЯ КОТЯ. Клевета это все! Не доказано!

ИННА. А ты, Анечка…

АНЯ. Молчи! (Хватает у Вероники нож, встает). Молчи, прошу по-человечески!

ИННА. А ты по-человечески поступила? Снотворным детишек напоила, газ включила и ушла! Мог бы весь дом взорваться, соседи запах учуяли, дверь взломали, только поздно, детки уже дохлые были…

АНЯ. Врешь! И я не просто ушла, я хотела напиться и под поезд броситься!

ИННА. Но не бросилась же!

АНЯ. Меня поймали!

ИННА. Запланированное детоубийство это называется! А ты мне еще плакалась, как ты их любила!

            Аня бросается на Инну с ножом. Инна отскакивает. Манайлова ставит Ане подножку, та падает, нож отлетает, Манайлова подбирает его. Аня вскакивает и опять нападает на Инну. Та пытается защититься, но на помощь Ане приходят Манайлова, Вероника и Тетя Котя. Они хватают Инну, ставят на колени.

МАНАЙЛОВА. Вот так, сэка, допрыгалась!

ТЕТЯ КОТЯ. Тоже прокурорша нашлась! Если мы чего сделали, то жизнь заставила, а ты все с чистой дури!  

ВЕРОНИКА. Вот именно! Ничего святого нет в душе, а туда же!

АНЯ. Дайте я ей уши оторву, чтобы не слушала что попало! И язык заодно!

МАНАЙЛОВА. Спокойно! (Инна). Так. Слушай. Или мы тебя сейчас уроним до смерти и скажем, что сама упала, или… (Не может придумать, что «или»).

АНЯ. Пусть скажет, что все наврала!

ВЕРОНИКА. Пусть прощения просит. Пусть покрестится и поклянется перед Богом, что больше так не будет!

ИННА. Отпустите! Вы ведь не меня схватили, женщины, вы свою совесть схватили! Она вам мешает!

            Женщины дружно смеются.

МАНАЙЛОВА. Хорошо Вероника предложила. Крестись и клянись!

ИННА. Не буду!

ТЕТЯ КОТЯ. Не верующая, что ли?

ИННА. Верующая, а насильно креститься не буду!

МАНАЙЛОВА. А если я тебе глазик выковырну?

АНЯ. Лучше язык отрезать. Дай, я отрежу.

ТЕТЯ КОТЯ. Поклянись, дурочка, не доводи до греха!

ИННА. Не буду! Сволочи, дуры, идиотки!

            Манайлова замахивается ножом.

Вой сирены. Затемнение. Прожектора.

Из темноты в круг света выходит Вероника.

ВЕРОНИКА. У меня однажды клиент помер. Прямо на мне. Никогда такого не было. … Вы скажете! Что тут прекрасного? Это как в сортире на очке. Если бы с любимой женщиной, а то… Короче, старый был, пыхтел, пыхтел, думаю, еще немного и дым пойдет, он сейчас огонь трением добудет, как древние люди. А он бац – и упал. А я на него смотрю, понимаю, что мертвый, а ничего не чувствую. Будто чурка, а не человек. Мне даже обидно стало. И за себя, и за него. Умер – и даже пожалеть некому. Но неприятно же чувствовать, что ничего не чувствуешь. Я думаю, нет, надо попробовать к ним, как к людям отнестись. Стала их про жизнь расспрашивать… Они стараются, рассказывают. Один мне очень понравился. Молодой, жена ушла. Три часа про нее рассказывал. Можно, говорит, я тебя буду Ниной называть? Валяй. Он сам меня – ну, понимаете, а сам: Нина, Ниночка, любовь моя!... Я его первого отравила. И тогда наконец почувствовала, что не просто чувствую, а просто горе у меня, будто я в самом деле Нина и у меня любимый муж умер. Валялась возле него, рыдала. Потом неделю счастливая ходила: слава Богу, значит, я живая, ничто человеческое мне не чуждо, включая сострадание. … Когда человека хоть немножко любишь, то, если его убить, это все-таки не тупо преступление, а… Ну, не знаю. Эмоция. Поступок. Преступление – когда за деньги или… Ну, по материальным причинам… А правда, что секс – это хорошо? Мне иногда кажется, что все притворяются. … Да? Ну, вам повезло. Да по вам видно вообще-то. Я бы вас не стала убивать, вы подлый. То есть не жалко было бы. А если не жалко, зачем убивать? Что интересно, я один раз по-настоящему влюбилась. Жить без него не могла. Вижу – и счастлива. Но секс все равно не пошел у нас как-то. Говорить, общаться – да, а начинает во мне ковыряться, я, конечно, стону… Или стонаю, как правильно? Ору, короче: ес, ес, мой сладкий, май гад, фак ми, гебен зи мир бите нох айн маль! - а сама думаю: кончай уже скорее и давай опять общаться, я тебя опять любить буду… Это что? (Смотрит на воображаемые листки, подсунутые ей). С какой стати? Да вы что? Это я вам роль рассказывала, у нас тут спектакль самодеятельности, я там роль играю! Там будто женщина сидит на зоне и отбывает срок за убийство, а она его не совершала на самом деле, мужчина лекарство просил, а она у него на квартире была, он говорит: в шкафчике, ну, я и взяла, то есть она, из шкафчика, а шкафчиков-то два! Я что, врач, в лекарствах разбираться? Налила ему в стакан, да и все. … По существу? Могу по существу. Да, под запись. По существу. По существу скажу так: у людей и так ничего нет, а если и Бога не будет, тогда вообще ничего не будет. Вы согласны?

Вой сирены. Затемнение. Прожектора.

            Вероника, Аня и Тетя Котя сидят за столом. Манайлова лежит на кровати.

ТЕТЯ КОТЯ. Десятый час уже, а работу не несут. А мы потом будем виноваты.

МАНАЙЛОВА. Принесут, никуда не денутся.

            Ждут.

            Открывается дверь, Вера Павловна вносит коробку, бросает ее на пол.

            Вероника и Аня подходят, чтобы взять коробку. Вероника с удивлением заглядывает.

ВЕРОНИКА. Это что?

ВЕРА ПАВЛОВНА. Флажки.

МАНАЙЛОВА. Переделывать, что ли?

ВЕРА ПАВЛОВНА. Типа того. Флажки заказчикам сдали, они расплатились, вы на эти деньги жрете и пьете, между прочим, а теперь у них новый заказ: маленьких флажков получилось много, а больших не хватает. Не выбрасывать же маленькие-то? Надо их сшить в большие. На Олимпийских играх висеть будут. Или на чемпионате каком-то, не помню. Гордость страны будут изображать, не хрен собачий!

АНЯ. Из кусков некрасиво.

ВЕРА ПАВЛОВНА. А кто издали увидит? Норма для начала – шестьсот флажков распороть и обратно сшить.

МАНАЙЛОВА. А вот нет!

ВЕРА ПАВЛОВНА. Да это немного, ты чего, Манайлова?

МАНАЙЛОВА. Людмила Петровна меня зовут! Передай по начальству: мы этого делать не будем! Мы не мартышки!

АНЯ. Вот именно!

ВЕРОНИКА. Ненормальный абсурд какой-то!

ТЕТЯ КОТЯ. В самом деле, как это: шили, шили, а теперь расшивай? Чокнешься!

МАНАЙЛОВА. И пусть в карцер сажают, пусть, что хотят делают! Не будем работать!

АНЯ. Тем более – в таких условиях! 

Вой сирены.

Женщины кричат, а что кричат – не слышно.

Сирена умолкает одновременно с голосами женщин.

ВЕРА ПАВЛОВНА. Покричали, успокоились? А теперь за работу. Кстати, если сделаете восемьсот, обещаю – телевизор дадут. Не жизнь, а курорт, аж завидно!

            Она выходит.

            Женщины стоят и смотрят на коробку.

ТЕТЯ КОТЯ. Телевизор неплохо бы…

Она делает шаг к коробке, но останавливается.

            Женщины стоят и смотрят на коробку.

Занавес.