Интервью Юлии Щербининой о языке в общем и языке художественной литературы

Ю.Щ. Ваша общая оценка современной культурно-речевой ситуации в целом? 

А.С. Язык – моя среда обитания, мой воздух. Сейчас вокруг смог. Но другим воздухом я дышать не научусь, да и не хочу. Для меня важно не столько ахать и охать по поводу тотального загрязнения, сколько работать маленьким заводом, производящим, извините за наглость, кислород. Мало, сколько могу. И заодно пытаться хоть как-то очистить смог, заглатывая поневоле загрязняющие частицы, портящие мой собственный фильтр. Это всегда было задачей озонирующей общество интеллигенции, но теперь многие ее представители либо заняли пораженческую позицию, либо сами начали выдувать смоговые клубы речевого дыма.

Ю.Щ. Что Вы думаете по поводу нынешней российской языковой действительности?

А.С. 1. Агрессия Интернет-языка (сленг + техно-английский). 2. Укрепление позиций языковой охлократии. Маяковский писал: «Улица корчится безъязыкая, ей нечем кричать и разговаривать». Сейчас она разговорилась вовсю, мы впустили ее в книги, в СМИ, в официальные речи, всюду. Без дресс-кода и фейс-контроля. Да еще и кланяемся перед нею: «Милости просим!» А она посматривает на линялые обои наших традиционных апартаментов и морщится: «Отстой, блин!»

Мы «косим» под своих, под народ, под толпу. Чтобы понравиться? Возможно. Политикам это нужно позарез. Скажи «мочить в сортире», и народ тебя полюбит навсегда. В шоу-бизнесе без этого тоже никак. Девушка-ведущая с двумя высшими образованиями говорит, как пэтэушница – что интонации, что словарь. Иногда легко выговорит «амбивалентный» - как бы для прикола. При этом диглоссия, отмеченная автором книги* (*Имеется в виду новая книга Ю. Щербининой, в качестве приложения к которой и готовились интервью с упомянутыми в ней авторами. А.С.) как явление, перманентно присущее любому языку, сейчас заметно истончилась, часто до полного слияния: подпускать сленга, просторечия, просто мата стало общей модой (на ТВ в случае чего «запикают»), многие персонажи оперируют одним и тем же языком и среди своих, и в парламенте, и на телеэкране. Так называемые «простые» люди, как ни странно, больше придерживаются  диглоссии и, приходя в учреждение за справкой, как минимум, не матерятся, стараются говорить «культурно». 

Это грустно уже потому, что разговорный язык всегда беднее литературного, палитра его ограничена, слишком много модных штампов-фенечек. Поэтому у многих писателей (в т.ч., например, у Козлова) отсутствие диглоссии – отражение реальных процессов. Хотя, конечно, все равно любой писатель уличную речь обрабатывает и присваивает, придавая ей лица не общее выраженье.

Ю.Щ. Каковы, по-Вашему, главные проблемы повседневного языкового существования человека информационной цивилизации? Человека  общества потребления?

А.С. Необходимость ежедневно усваивать новый лексический материал. Все эти, блядь, ох, простите, не удержался, фильтр забило! - гаджеты (страшно раздражает это слово!), винтажи, апдейты, тэги, линки, профайлы, пруфлинки, отскринить, настучать по аське, забанить и т.п. Сначала я, задрав штаны, гонялся, хотел все знать, теперь просто прохожу мимо и до сих пор, например, не знаю, что такое смартфон. И знать не хочу (пока не приспичит купить). Надоело. Я знаю только, что это пришло «процвесть и умереть». В двадцатые накатили аббревиатуры и усекновения, но кто сейчас помнит, что такое шкраб и рабкрин? Короче, главная проблема, выражаясь современно: «фильтровать базар» и не отягощаться лишним.  

Ю.Щ. Можно ли сегодня говорить о коммуникативном кризисе? Если нет, то почему? Если да, то в чём конкретно он проявляется?

А.С. На уровне бытовом люди договариваются нормально, как и раньше. На уровне деловом, профессиональном, литературном и т.п. проблемы возникают все чаще: «продвинутые» хвастаются своим приросшим словарным активным запасом, часто употребляют кодовые формулы (можно уже с полным основанием говорить о корпоративно-местечковой лексике), другие или подтягиваются или раздражаются, создаются постоянные зоны коммуникативного напряжения. Человек, считающий себя частью той или иной социальной страты, иногда, кажется, стремится не к тому, чтобы его поняли, а, напротив, чтобы запутались и с восторгом подумали: «Надо же, зараза, какой умный – ничего не понятно!» Коренная наша ментальная черта – кичиться избранностью, знанием жреческих тайн. Поверхностный пример: покупка компьютера. Безусый юноша-продавец обрушит на вас такое птичье невнятное щебетанье – со снисходительным видом кофейника перед чайником, что захочется либо побыстрее сделать вид, что все ясно, купить и убежать, либо убежать, не купив.

Ю.Щ. Можно ли что-то изменить в сложившейся ситуации (если оцениваете её негативно)? Если да, то как именно? Если нет, то почему?

А.С. Язык лечит сам себя. При этом вечно чем-то болен, но жив до тех пор, пока жива нация – носительница языка. Что делать на уровне государственном (и можно ли что-то сделать) – не знаю. Возможно, лучше учить учителей. О своей задаче, какой я ее вижу, уже написал. Считаю свою миссию скорее консервативной, охранительной. Т.е. – писать на русском внятном языке, не апеллировать к узким группам, не заискивать перед разговорным языком, не бегать за модой. Но не чураться нового (особенно в диалогах, в не собственно прямой речи – понятно, почему), взвешивать при этом каждое слово и пытаться предугадать, какое останется, а какое умрет и уже через пять лет потребует подстрочных примечаний.

Ю.Щ. С какими идеями и суждениями писателей, представленных в этой книге, Вы согласны и не согласны? Почему?

А.С. Мне близки мысли Д. Быкова о важности ритуалов, традиций, о преемственности: катастрофы нашей страны в 20-м веке напрямую сопряжены с ломкой языка, размыванием смыслов, девальвацией слов. Ценно и уточнение Пелевина: «Нам кажется, что слова отражают мир, в котором мы живём, но в действительности они его создают». Правда, нельзя забывать, что тут все взаимосвязано: Слово рождает Дело, но это Дело рождает новое Слово, которое опять рождает измененное Дело. Кирпичи слов, уложенные криво, вынуждают кривиться кирпичи мира, но кривизна кирпичей мира выправляется следующим рядом кирпичей-слов. И так без конца. Наша стена всегда неровна, при этом пока не падает.  Легко присоединиться и к размышлениям А. Иванова о дефолте речи. Мне уже случалось говорить, что наши правители счастливцы: им не надо бороться со свободой слова; зачем, если этих слов столько выливается на слушателя, что он уже не отличает правду от вранья. Как никогда пустобрехливы собаки, как никогда глух караван.

Ю.Щ. Какие проблемы в нашем языке и в живой речи Вы считаете действительно значимыми и актуальными, а какие - надуманными, несуществующими?

А.С. Ни приуменьшить, ни преувеличить этих проблем нельзя, мелочей тут нет. Надо очень сильно постараться, чтобы придумать что-то, чего нет в языке. Болит в теле языка всё. Но при этом язык все равно душой прекрасен.

Ю.Щ. Изменился ли, по-Вашему, русский язык за последние десять лет? Если да, то каким образом, в чём именно? Как Вы оцениваете эти изменения? Как они отразились в языке художественной прозы?

А.С. Язык меняется постоянно. Придется повторить то, с чего начал: за эти десять лет продолжился тот процесс, который я назвал языковой охлократией, и, благодаря развитию Интернета, вернее, по его вине, стало тотальным нашествие так называемого «айтишного», компьютерного языка, сленга чатов, блогов, твиттеров, фейсбуков и прочих, не к ночи будь помянуты, мест общения. Вдобавок, вследствие вовлечения масс в современные финансовые и экономические процессы (само собой, не как партнеров, а как дойных коров), нахлынули девелопменты, франчайзинги и другие страшные слова. 

Ю.Щ. Какое время в плане отношения к языку и речи представляется Вам наиболее близким к идеалу: античная древность, XIX столетие, XX век, современность, будущее? Наиболее далёким от идеала?

А.С. Что такое идеал – правильность, грамотность, естественность? Это сложный вопрос. Для меня важна естественность, конгениальность речи и общения. Возможно, в этом смысле 19-й век кажется гармоничным. У дворян был свой язык, у народа – свой. Но там и там – естественный, либо привитый воспитанием, либо напетый бабкой на ночь. Диалекты, речения, это уже дело второе. Если же все будут изъясняться правильно и грамотно, то писателю хоть удавись: без стилевой разноголосицы нет художественного текста.

Ю.Щ. Какая эпоха в плане языкового бытия наиболее интересна лично Вам и почему?

А.С. Современная. Я тут живу. Хотя люблю русский язык во всех временах и формах, я даже пошлость в нем люблю – дает материал.

Ю.Щ.  «Победительница» для Вас в большей степени языковой эксперимент, литературная игра, художественная попытка лингвистического прогноза, нечто иное?

А.С. Языковой эксперимент был попутной задачей. Я когда-то выразился, что пишу людьми, а не словами. Это правда. Язык не должен хвастаться собой и выпячиваться, текст не должен мешать читать сам себя, «вкусные» слова должны быть редкими – как крупные планы в кино, афористичные обороты должны быть обронены как бы ненароком. Для меня стиль выражается не в словах и абзацах, а в общей, разлитой по всему тексту, энергии и ритмике высказывания, не всегда уловимой. Чрезмерная образность в чужих текстах меня настораживает (часто превращаясь в монотонность, когда метафоры выскакивает с частотой икоты), неологизмы пугают. То, что в 19-м веке называли «mot» («словцо, острота»), я не люблю. Я физически не могу читать позднего Солженицына именно за старания искусственно расцветить язык: читаешь, будто едешь по дороге с регулярными кочками, похожими на «лежачих полицейских» - чтобы, не дай Бог, ты не пропустил. Трясет, тормозит и раздражает.

Кстати, многие писатели путают стиль и прием, поэтому им кажется, что они работают в определенной стилистике, на самом деле – набором приемов. В «Победительнице», увы, больше приемов, чем стиля. К тому же, мне важно было, говоря языком учебников, «выразить проблематику», но как раз этого не удалось сделать. Поэтому я этот роман разлюбил и считаю одним из самых для себя неудачных.

Ю.Щ. Если бы Вы были сотрудником Отдела исторической реставрации Института хронологических исследований в 2218 году* (Это – придуманный департамент из романа «Победительница». А.С.), чем бы занимались? Какие проблемы, направления представляли для Вас наибольший интерес?

А.С. Не представляю себя в этой роли. Кропотливая научная работа не для меня. Предпочитаю заниматься хронологическими исследованиями в художественной форме.

Ю.Щ. Кто из персонажей «Победительницы» наиболее соответствует обобщённому образу языковой личности будущего? Или такого образа скорее всего не существует?

А.С. Не существует – я ведь, если всерьез, сам не представляю этого обобщенного образа. Я не даю версии будущего, это скорее мистификация, псевдофутурология.

Ю.Щ. Какие из определений современной речевой действительности точнее всего соответствуют Вашим собственным представлениям о ней: «запиаренная реальность» Козлова, «гламуродискурс» Пелевина, «бублимир» Крусанова, «Кризис Вербальности» Иванова? Другие? Никакие?

А.С. См. выше: «языковая охлократия».

Ю.Щ. Что, по-Вашему, сейчас представляет наибольшую опасность в плане деструктивного влияния на массовое сознание: телевидение, рекламные и PR-технологии, Интернет, другое? Или никаких реальных опасностей нет, это скорее мифы?  

А.С. Телевидение, да. Рекламные и PR-технологии, да. Потому что там корысть, а где корысть, ищи обман. Интернет – и да, и нет. Потому что – есть выбор. Просто надо уметь им пользоваться. А «ящик» (телевизор), как ни крути – со всех сторон ящик. За исключением нескольких приятно раскрашенных дощечек.

Опасность не столько в средствах трансляции, сколько в общей тенденции к подмене: используя язык охлоса, эти средства возвращают его в пародийной, издевательской форме, убеждая: «Да, да, вы так и говорите!» И охлос верит, и начинает в свою очередь стараться. Мы видим очень нехорошую взаимную игру на понижение, которую можно назвать не «царь горы», а «царь дыры»: кто кого ниже свалит и глубже в дыру запихнет.  

Ю.Щ. Какие из героев анализируемых в книге авторов могли бы встретиться и найти общий язык (или повод для спора) с героями «Победительницы»? (У меня, например, смоделирована ситуация встречи Шуши или Павлика Морзе с Ромой Тарарамом из «Мёртвого языка» Крусанова).

А.С. Соглашусь с Вами, это теоретики одного пошиба. Они стремятся дать под дых здравому смыслу и, пока тот лежит в отключке, заменить какой-нибудь фишкой, мулькой, слоганом и т.п. Эрзацем. Человеку свойственно искать ту идеологию, которая оправдывает его поступки, его жизнь. А если жизнь пуста? Сейчас огромное количество людей (не литературных персонажей), которых здравый смысл, да и вообще любой внятный смысл раздражает. Им хочется, чтобы все было cool, клево, круто, прикольно, по кайфу. И говорить, и вести себя они стараются прикольно, отсюда ощущение балагана с бесконечными петрушками.

Но (это ответ на незаданный вопрос): я знаю, что человек из века в век тяготеет к норме. Это свойственно его природе – точно так же, как и инстинкты разрушения, изменения, переустройства. Поэтому и человек, и язык живут по принципу: сам сломаю – сам починю. Если останется что чинить и кому чинить. У древних греков и римлян с этим возникли проблемы.