Алексей СЛАПОВСКИЙ

ЛЕГЕНДАРНАЯ ЖИЗНЬ ОЛЬГИ ВИТУШАНСКОЙ,

РАССКАЗАННАЯ ЕЕ ДВОЮРОДНОЙ СЕСТРОЙ

ПРОВОДНИЦЕЙ ЛЮДМИЛОЙ ГАЛАКТИОНОВОЙ

ЗНАМЕНИТОСТЬ

            - У моей двоюродной сестры Ольги Витушанской был почти такой же случай, - сказала проводница Людмила Галактионова, отхлебнув чаю с лимоном.

            - Да ну тебя! – махнула рукой и засмеялась ее подруга и сотрудница Маша, женщина довольно красивая, но при этом железнодорожно прямая и откровенная, особенно с пассажирами. – Про что ни расскажи, у твоей сестры был такой случай. Прямо она у тебя какая-то приключенческая.

            - Есть люди, на которых все шишки валятся, - мудро заметил Глеб Галкин. – Он частенько захаживал сюда, в соседний вагон, пообщаться с женским полом, а особенно с Машей, которая ему очень нравилась, и он этого не скрывал, но безрезультатно.

            - Вот это правда, - кивнула Людмила. – Такой уж Ольга человек.

            - Ладно, рассказывай, - согласилась Маша.

            И Людмила начала. Рассказывала она странно, как по писанному, вернее, как по читанному. Она любила в дороге читать книги и запоминала не только содержание, но и слова. Поэтому разговаривала с людьми нормально, а рассказывать всегда старалась книжными словами, считая, что так выразительней.

            - У Ольги в самолетах, когда она стала работать стюардессой, особенно на международных рейсах, довольно часто попадались всякие знаменитости.

            - И у нас хватает, - сказала Маша.

            - Но реже, - опытно заметил Галкин.

            - Да. И большинство из них являлись нормальными людьми. Хотя несколько напряженных случаев все-таки было. Один ходил по салону пьяный и обижался на тех, кто его не узнавал, другому место у прохода не досталось, где он хотел, в претензию впал, как дети, ей-богу, а третий вдруг молитву запел и потребовал, чтобы все тоже пели. Ну, дурь она и есть дурь, она и через блажь выходит, - высказалась Людмила почти афоризмом, помня, что в книгах это часто встречается. – А один, вы знаете его, Тощинский…

            Маша и Галкин кивнули: кто ж Тощинского не знает, большой человек, знаменитый, популярный.    

            -  Ему сосед через два ряда не понравился, будто бы тот выпил, а тот всего-то пива, тем более, что в аэропорту свободно продают. Если продают – то для кого? Тощинский кричит, задерживает отправку самолета. Ольга хотела его урезонить, но ее другие стюардессы увели в сторону, сами стали Тощинского утешать, потом командир корабля вышел, а тот никого не слушает, охрану свою позвал, потом милицию вызвал. И добился своего, сняли человека с самолета. Я, говорит, могу вообще рейс отменить. И ведь отменил бы.

            - Самодур, - осудил Галкин.

            - Да не он самодур, а мы дураки, - возразила Людмила. – Принципиальность проявлять надо.

            - Тоже верно, - не стал спорить Галкин. – Я бы его самого с рейса снял.

            - Вот именно. Пинком под зад, - сказала Маша. И спросила: - Что дальше-то?

            Она привыкла, что рассказы Людмилы, как это всегда бывает в правильной литературе, имеют начало, развитие и конец.

            Но на этот раз литературы не вышло: больше ничего не было, тем история и кончилось.

            Однако бывают парадоксальные случаи: начатое в одном месте, может закончиться в другом.

            Послышались какие-то резкие крики. Галкин, хоть был в этом вагоне гостем, но он все-таки тоже проводник и, к тому же, мужчина, он встал и пошел посмотреть, что такое. Но быстро вернулся, вошел, закрыл за собой дверь и сказал с улыбкой:

            - Вы не поверите!

            - Что? – в два голоса спросили женщины.

            - Тощинский! И опять скандалит!

            Действительно, это был депутат, член многих комитетов, известный всей стране человек – Виктор Эмильевич Тощинский. Он был в городе Саратове по важным делам и захотел уехать поездом, так как ближайший самолет только утром, а поезд вот он, вечерний, утром уже в Москве. Естественно, ему взяли билет в лучший мягкий вагон, но по какому-то недоразумению в его купе оказалась посторонняя женщина. Помощники  и охранники прошлись по вагону, чтобы найти пустое купе. Не нашли, везде сидели два человека или один. Можно было, конечно, людям из свиты сгруппироваться в одном купе, освободив для шефа пустое автономное пространство, но Тощинского заело. Он кричал, что хочет ехать на купленном для него месте, а женщина должна убраться туда, куда ей укажут проводники, чтобы не мешать государственной деятельности Тощинского, ибо он ею не перестает заниматься даже в дороге. Но женщина, которую звали Анна Антоновна и которая, как потом выяснилась, была педиатр (то есть, следовательно, и не такие капризы повидала), оставалась совершенно спокойной, показывала Тощинскому свой билет и говорила, что она никуда отсюда не уйдет. Тощинский сначала убеждал ее с юмором:

            - Дамочка, вам же лучше, с мужчиной опасно ехать, я не знаю, как вообще дорога такие билеты продает – в одно купе разнополым людям, а вдруг я на вас нападу? Так что лучше идите к такой же женщине в соседнее купе и не вводите меня в искушение.

            - Идите сами, куда хотите, если вам тут не нравится, - ответила Анна Антоновна.

            Тощинский разгневался:

            - Ну хватит! – сказал он. – Ее добром просят, как человека! Могу и по-другому попросить!

            - Это на каком же основании?

            - Ты что, не понимаешь? – изумился Тощинский. – Кто ты, и кто я вообще! Ты соображаешь, нет?

            - А кто вы? – спросила Анна Антоновна.

            - Да ладно, - махнул рукой Тощинский, - нечего придуриваться! Меня вся страна знает!

            - А я не знаю.

            - Ну перестань, перестань, - даже поморщился Тощинский от такой явной лжи. – Меня по телевизору каждый день показывают.

            - Я телевизор лет двадцать не смотрю, - сказала женщина.

            - И газеты не читаете?

            - Не читаю.

            - И фамилию мою не слышали?

            - Нет.

            Бог знает, в самом ли деле Анна Антоновна ничего не слышала о Тощинском, фамилию которого, действительно, не знали только грудные младенцы, или ей хотелось таким образом защитить свое достоинство, факт остается фактом – она не признавалась.

            - Объясните ей! – приказал Тощинский помощникам и охранникам.

            Те, как умели, объяснили.

            - Очень приятно, - сказала Анна Антоновна. – А документы можно посмотреть?

            Тощинский выпучил глаза и побагровел. Врач, присутствовавший в свите, лихорадочно вспоминал, какие лекарства имеются в его походной аптечке. Но Тощинский справился с приступом остолбенения, вырвал из кармана красную книжечку, раскрыл, сунул в глаза Анне Антоновне.

            - На! Пропуск в рай – и то меньше значит! Мне по статусу положено отдельное купе, поняла?

            - Так идите и займите любое, - хладнокровно ответила Анна Антоновна. – А мой билет на это место в этом купе, и я никуда не уйду.

            Тут как раз подошел Галкин и, понаблюдав немного, благоразумно удалился. И рассказал Маше и Людмиле, что какая-то странная женщина не хочет уходить со своего места, да к тому же не узнает Тощинского.

            - Стас! – завопил Тощинский, обращаясь к шкафообразному мужчине, который мог пройти в дверь только боком. – Выкинь ее отсюда! Выведи и расстреляй! Живо!

            - Женщина, пойдемте, - сказал Стас почти мягко и протянул к Анне Антоновне руку.

            Но та, миниатюрная, быстро влезла с ногами на сиденье, забилась в угол и закричала:

            - Безобразие! Нападение на человека! Я защищаться буду!

            И она выхватила из сумочки маникюрные ножницы.

            Стас застыл. Он был человеком женатым и знал, что рассерженная женщина с ножничками в руках страшнее террориста с автоматом. В того, по крайней мере, можно сразу же выстрелить, а в женщину стрелять не с руки. Тощинскому хорошо, у него депутатская неприкосновенность, а Стаса и посадить могут за превышение необходимой обороны.

            - Между прочим, – раздался вдруг из соседнего купе стариковский, но громкий и ясный голос человека, привыкшего к публичным выступлением, - я готов быть свидетелем по делу об угрозе и нападении. Как адвокат и правозащитник обещаю большие неприятности!

            - Это кто там еще? – поразился Тощинский.

            - Да так, - ответил второй охранник, закрывая дверь в купе правозащитника.

            Тощинский, человек смекалистый, понял, что легче сделать все чужими руками. Лучше служебными – чтобы был вид законности.

            - Проводница! – закричал он. – Быстро сюда, у вас бардак тут!

            Пришла Людмила. Маша следовала за нею, а за Машей шел и Галкин, правда, почти не видный из-за ее крупной фигуры.

            - Здравствуйте, - официально сказала Людмила. – В чем дело?

            - Найдите ей место! – приказал Тощинский. – Ваша железная дорога виновата, вы и разбирайтесь!

            - Пассажир должен занимать место в соответствии с тем, которое указано в билете, - сказала Людмила. – Если место по какой-то причине не устраивает, проводник может по желанию пассажира предоставить ему другое при наличии свободных.

            - Вот и предоставь – ей! – сказал Тощинский, снимая пиджак, уверенный, что дело уже решено.

            - Желаете другое место? – спросила Людмила Анну Антоновну.

            - Нет!

            - Да что ты ее спрашиваешь, предоставь и все!

            - Не имею права.

            - Так. Последний день работаешь! -  тут же пригрозил Тощинский Людмиле.

            - Ничего подобного, - улыбнулась она. – Вы мне не начальство, я вас вообще не знаю.

            - И эта туда же! Врать не надо, не надо врать! – взбеленился Тощинский. – Ну, одна может меня не знать, может, она в погребе жила, а ты-то! Ты в поездах ездишь, у вас тут радио, газеты!

            - Ну и что? Я действительно вас не знаю.

            - Тощинский я, дура! – заорал Виктор Эмильевич.

            - Публичное оскорбление и хулиганство, статья первая гражданского кодекса, пункт «б»! – донеслось из-за стенки: правозащитник обладал не только звучным голосом, но и тонким слухом.

            - Молчи! Идиоты какие-то! Устроили тут!

            Тощинский раскричался не на шутку. Людмила почувствовала в это время щипок в талию, повернулась. Маша с удивленными глазами прошептала:

            - Ты чего? В самом деле же нажалуется. Не уволят, ясно, но неприятности будут. И зачем ты говоришь, что его не знаешь?

            - А чтобы проучить, - сказала ей на ухо Людмила. – Я думаю, Ольга в этом случае поступила бы так же.

            Маша уже много знала о двоюродной сестре Людмилы, ее способностях и довольно благородных, хоть и странных, поступках. И ей вдруг захотелось тоже совершить благородный и странный поступок.

            Потеснив корпусом Людмилу, она спросила громко и веско:

            - Так, я не поняла, тут ссадить, что ли, кого-то надо? Мужчина, чего это вы безобразничаете? А? Вам тут не пивнушка, а вагон мягкого класса, между прочим! Приличные люди проезжают! А если что не нравится – на ближайшей станции милости просим, до свидания! И пишите письма начальству. Есть вопросы?

            Тощинский застыл. Он смотрел на Машу и не в силах был вымолвить ни слова. Потом, медленно поворачивая голову, будто перископ подводной лодки во вражеском море, обвел глазами присутствующих: не смеется ли кто? Но Анне Антоновне было не до смеха, Людмила смотрела твердо, Маша грозно, лица охранников были каменными, прочий персонал Тощинского куда-то попрятался, и реакция его была неизвестна (слышалось, впрочем, прысканье из туалета и странные звуки из тамбура, но они не доходили до Тощинского). Испуганно улыбался лишь Галкин, но Тощинский его не видел.

            - Я понял! – сказал наконец Тощинский. – Издеваться надо мной вздумали?

            - Никто не издевается, - сказала Маша. – Кстати, вот у женщины билет есть, а ваш-то где?

            Тощинский был настолько, как выражаются историки, описывающие крупные военные сражения, деморализован, что начал шарить по карманам, отыскивая билет. А его и не было, он был, как всегда, у кого-то из помощников.

            - Где билет? – закричал Тощинский.

            Но, похоже, тому, у кого был билет, было совсем плохо – из туалета доносились чуть ли ни рыдания и стон: «Не могу!»

            - Ясно, - Маша села рядом с пассажиром, имея на это служебное право. – Будем оформлять безбилетный проезд.

            - На! – швырнул перед ней Тощинский пачку денег.

            - Дача взятки при исполнении, статья семнадцатая, часть вторая Уголовного кодекса, - тут же послышалось из-за стены.

            - Мне ваших денег не надо! – гордо отказалась Маша.

            - Да ладно! – не поверил Тощинский. – А то я баб современных не знаю. Да любая за сто долларов… - и он перечислил то, что, по его мнению, может сделать современная женщина за сто долларов. И все его предположения были одно грязнее другого.

            И тут возник Галкин. Когда он успел пробраться, неизвестно. Но вот уже стоит перед Тощинским, причем стоящий Галкин оказался лишь ненамного выше сидящего Тощинского. И вдруг говорит:

            - А за это, между прочим, по морде бьют!          

            - И любой суд оправдает! – подтвердили из-за стенки.

            - Да я тебя… - приподнялся Тощинский. – Я тебя, урода…

            Осталось невысказанным, что он собирался сделать с Галкиным. Тот тоже ничего особенного не сделал. Просто выставил свою небольшую руку, препятствуя приближению Тощинского, и, наверное, куда-то попал. В какую-то случайную болевую точку. Тощинский рухнул на сиденье и взвыл:

            - Стас, убей его!

            Тут в вагон вошел поездная бригада милиции, состоящая из двух милиционеров. Они были молодые, оба с румяными щеками, с серыми глазами – как братья, хотя на самом деле познакомились и подружились в ходе службы всего лишь месяц назад.

            - Милиция, - сказал Стас.

            - А! – обрадовался Тощинский. – Милиция, иди сюда! Арестуйте вот этих всех! Одна тут сидит, уходить не хочет, а эти придуриваются, делают вид, что меня не узнают!

            Милиционеры были из рядового состава, им и так надоело, что любой ими командует, а тут еще посторонний. К тому же, один из них обладал от природы хорошим чувством юмора и проницательностью. Он сразу уловил, в чем суть, и решил подыграть. Может, у него было такое настроение. Может, ему было скучно. Может, он по молодости не боялся административных последствий со стороны начальства. Неважно. Бросив своему напарнику особый взгляд, который означал: «Делай, как я!», - они быстро эти взгляды разучили, профессиональная необходимость! – милиционер козырнул и сухо сказал:

            - Ваши документы!

            - Это ты кому? – не поверил Тощинский.

            - Вам.

            - Нет. А кому – мне? Ты же меня знаешь, ведь да?

            - Никак нет, гражданин. А вот посмотрю документы, тогда узнаю.

            В поезде на ходу никогда не бывает тишины из-за стука колес, но тут всем показалось, что стало так тихо, будто поезд поднялся в воздух и беззвучно полетел по нему. Тощинский дышал тяжело и затравленно. И вдруг глаза его стали проясняться. Он хлопнул себя по голове и закричал:

            - Понял! Разыграли! Где у вас тут камера?

            Охранники встревожено переглянулись: не спятил ли их босс от пережитых волнений?

            А босс радовался и требовал показать, куда спрятали телекамеру. Он решил, что его снимали для телевидения, для какой-нибудь развлекательной программы с розыгрышами. Тогда простительно: политику никакой пиар не помешает.

            Но милиционер вернул его к реальности:

            - Никакой камеры нету. Документы, пожалуйста. И билет.

            - Нет у него билета, - сообщила Маша.

            Милиционер выглянул в окно, увидел приближающуюся станцию и сказал, козырнув:

            - Тогда пройдемте.

            - Не имеете права! – сказал Тощинский. Сказал не так, как раньше, не голосом владельца жизни, сказал так, как говорят все граждане, которых административно обижают или ущемляют.

            Но при этом депутатскую корочку свою все-таки сунул.

            Милиционер уважительно ее рассмотрел и сказал:

            - Очень хорошо, но к факту безбилетного проезда не имеет отношения. Указа о бесплатном проезде депутатов я не знаю.

            То, что произошло дальше, почти невероятно. Тощинский мог потребовать найти человека из свиты с билетом. Мог натравить охранников на милиционеров. Мог просто упереться и продолжать скандалить. Но он вдруг встал, взял свой пиджачок и пошел к выходу, сопровождаемый дружелюбным, но неподкупным конвоем милиционеров.

            И только возле выхода он почти опомнился, закричал:

            - Я специально выхожу! Чтобы вам всем головы поснимали! Это межпланетный скандал, между прочим!

            Видимо, он имел в виду международный.

            Сразу скажем, никакого международного скандала не было. И голову никому не сняли. И не было даже заметок в охочих на такие истории желтых газетах. Возможно, сам Тощинский, все взвесив, решил не предавать сомнительный эпизод огласке, а участники инцидента не хвастались происшествием.
            После высадки Тощинского, Маша, Людмила и Галкин пошли пить чай. И Анне Антоновне принесли чаю – в возмещение нервных потерь.

             - Вот и тогда, когда он в самолете буянил, надо было его высадить, - сказала Маша, выпивая подряд третий стакан и распечатывая вторую пачку печенья, потому что ее организм тратил энергию резко и помногу, требовалось мгновенное восполнение.

            - А что же Ольга твоя не расстаралась? – спросил Галкин. – Что они ее, привязали, что ли?

            Людмила улыбнулась, глянула на Машу и сказала:

            - Да нет никакой Ольги.

            - Как это? – удивился Галкин. – А про кого же ты рассказывала?

            - Да я уже давно все поняла, - фыркнула сквозь чай Маша, тут же деликатно подставив ладонь под свои брызги, чтобы не опрыскать окружающее.

            - Нет, а про кого? – недоумевал Галкин.

            - Не в этом дело, - сказала Маша. – А вот ты, Галкин, оказывается, герой! Как ты на него! Прямо как этот на эту, господи, вот память… Как Матросов на амбразуру!

            - Да ладно, - пренебрежительно махнул рукой Галкин, показывая этим, что для него это не подвиг, а пустяк, он бы каждый день так себя вел, если бы имелся повод.

            - Главное, - задумчиво сказала Людмила, – ведь можем, если захотим!

            - Это точно, - кивнула Маша, глядя в окно.

            Поглядели туда и Галкин с Людмилой – очень уж было красиво: расстилается вдаль волнистое ковыльное поле, кажущееся взгляду мягким, редкие цветы скромно, но гордо выглядывают там и сям, вьется за полем тонкая серебристая речка, начинающая розоветь от заката, а за речкой – лесополоса, похожая тоже на поезд, который вечно куда-то идет, хоть и стоит на месте.