vibrators for sale women sex toys best sex toys Best vibrater lesbian sex toys male sex toys vibrators for sale bondage gear adult products vibrater bedroom toys women toys bondage toys toys for adults sex toys vibrators for women cheap vibrators toys adults toys for couples lesbian toys male toys adult vibrators adultsextoys dick toys female toys quiet vibrators rabbit toys couples toys silent vibrators strap on toys masterbation toys buy strap on glass toys rabbit vibrater toys woman adult female toys toy saxophone

best rabbit vibrator for sale good vibrators for adult wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women good vibrators for women best rabbit vibrator for sale
ДОСКА ПОЧЕТА - Алексей Слаповский

ДОСКА ПОЧЕТА

ДОСКА ПОЧЕТА

            Десятого марта две тысячи тринадцатого года в Собратове открывали городскую Доску почета на центральной площади. Мероприятие было неофициальное, примерочное, присутствовало лишь начальство, а также исполнители и кое-какие представители кое-какой общественности. Это у нас, как известно, обычная практика, касающаяся любых начинаний, будь то пуск в эксплуатацию нового моста или премьера спектакля: сначала опробовать на своих, келейно, посмотреть, не выйдет ли какого, по нынешнему выражению, косяка (и мост, и спектакль могут ведь, не дай бог, провалиться), а уж потом, если все пройдет нормально, созвать гостей, журналистов, согнать торжествующий народ, привезти автобусами из школ детей, позвать батюшку с кадилом и под медные трубы, с речами, разрезанием ленточек и откупориванием шампанского, отметить уже набело, торжественно и чинно.

            На этом предварительном открытии присутствовал сам мэр Любимцев.

Доска почета в действительности была не доска, а сооружение почти монументальное: стена, облицованная серой и черной плиткой, может быть, даже и мраморной. Человеку с недобрым сердцем и ехидным умом это напомнило бы, пожалуй, надгробный коллективный памятник, а фотопортреты в рамках показались бы траурными, учитывая поголовно скорбное выражение лиц, но собратовцам эта мрачная, не допускающая шуточек, торжественность как раз и нравилась.

В числе удостоившихся попасть на доску больше всего было, конечно, преподавателей и врачей, у них профессии безукоризненные, традиционно уважаемые, не подкопаешься, и Любимцев, хоть никого из них не знал, одобрительно кивал головой – на радость окружающим. Другие сферы жизни тоже были представлены: токарь загадочного предприятия ФГУ ЦИП ООО «КОНТАКТ», хозяйственный начальник среднего звена с неправдоподобно задумчивым взглядом, седой ветеран в кителе, увешанном наградами, водитель городского автобусного парка, воспитательница детдома, командир воинской части, дислоцировавшейся в окрестностях Собратова, в общем, полный джентльменский набор, имелись даже одна актриса и один журналист. И юный олимпийский чемпион, единственный в Собратове за всю его историю. И даже, вы не поверите, одного полицейского сумели отыскать с незапятнанной репутацией; служил там, где запятнаться при всем желании нечем: в недавно организованном отделе внутренней наглядной агитации; проще говоря, он был фотограф, и, кстати, все портреты на Доске были исполнены им, включая собственную, сделанную с помощью автоспуска.

            Подчиненные терпеливо ждали, Любимцев внимательно просмотрел, останавливаясь взглядом и читая подписи, все фотографии. Дошел до последней, все облегченно вздохнули.

            И тут же опять напряглись: мэр слегка нахмурился, притронулся пальцем ко лбу. Что-то ему подумалось, но, видимо, он никак не мог сообразить, что именно.

            Но вот морщины разгладились, глаза прояснились: он понял свою мысль.

            - Вот это! - указал он на портрет воспитательницы детдома. – Не надо! Все-таки дело положительное, народ будет смотреть. Позитивом наполняться. И вдруг – детдом. Вы бы еще начальника тюрьмы поместили! - пошутил он, и все ласково засмеялись.

            - А что! – либерально развил шутку вице-мэр Круговец. – Если Варюнова взять, с городского СИЗО который, он мужик вполне отличный!

            Тут же кто-то подскочил и начал свинчивать опрометчивый портрет воспитательницы детдома.

            - Лучше еще одну учительницу повесьте, - посоветовал Любимцев. – Или, ну, не знаю… А кстати! Почему у нас, к примеру, на три десятка людей ни одного бизнесмена нет? А?

            Те, кто отвечал за Доску почета, переглянулись. Они не хотели напоминать мэру, что абсолютно все кандидатуры утверждал именно он, включая, кстати, и воспитательницу детдома. И сначала там для полноты ассортимента были и бизнесмены: владелец небольшой автомойки и хозяйка скромного салона красоты, но Любимцев их забраковал:

            - Чтобы никаким бизнесом не пахло! – сказал он. – Мы, во-первых, знаем, как у нас народ к этому относится. А во-вторых, где это вы вообще честного бизнесмена найдете?

            Спорить с ним никто не стал: знали, что народ, действительно, к бизнесу относится плохо и что честность соблюсти в коммерции трудно, знали причем не понаслышке: каждый служащий городской администрации имел либо на стороне, либо в той сфере, которой занимался, какое-либо наваристое дело, с чего и жил.

            Любимцев, между прочим, надо отдать ему должное, с самого начала четко обрисовал круг желаемого.

            - Кого можно, это вы сами отыщете, - сказал он. – А вот кого не надо – торговлей чтобы не пахло, из всяких газпромов, лукойлов и сбербанков не вздумайте никого брать, кавказские народности побоку, не возбуждайте мне тут межнациональную рознь.

            В общем, все очертил, все было ясно.

            И вот – вдруг. Бизнесмена ему теперь подавай.

            - Сейчас на повестке дня политика поддержки предпринимателей, - дружелюбно гневался Любимцев. – Малый и средний бизнес, понимаете ли. Приедут из Москвы люди, посмотрят на Доску, спросят: а где у вас малый и средний бизнес? Совсем нету, что ли? Короче: в следующую субботу у нас торжественное открытие, чтобы какой-нибудь бизнесмен тут висел!

            Естественно, все кивнули, хотя никто не мог припомнить, чтобы в последнее время кто-то сверху положительно отозвался о малом и среднем бизнесе, наоборот, будучи людьми, крепко связанными с реальностью, они знали, что невидимый, но ощутимый вектор государственного регулирования направлен как раз на то, чтобы этот самый малый и средний бизнес помаленьку и потихоньку придушить, так как он, зараза, не по чину много стал о себе понимать.

            Но сказано – надо делать.

            Бросились искать бизнесмена. Такого, чтобы дело у него было достойное, чтобы с налогами был порядок, чтобы вся деятельность на виду, чтобы с личной жизнь было в порядке: желательно семья с двумя детишками и при этом никаких любовниц.

            - Господи, как в советское время хорошо было! – тосковал руководитель группы Пряжинцев, пожилой, но жилистый и жизнестойкий мастодонт журналистики, сорок с лишним лет проработавший в одной и той же газете, которая раньше называлась «Собратовский коммунист», потом «Собратовские новости», а теперь «Собратовские вести» (переименовал Любимцев: он не любил слово «новости», ничего хорошего от этого слова не ожидая, «вести» казались ему стабильнее, спокойнее, это соответствовало его миролюбивому характеру). – Передовик производства, - мечтал вслух о прошлом Пряжинцев, - бригадир какой-нибудь, комбайнер, секретарь райкома, те же учительницы с врачами, ну, и студентку какую-нибудь возьмешь, отличницу, для представительства молодежи, и полный ажур!

            - В прошлом году была студентка, - напомнил телевизионщик Хлырин. – Так на ней сами помните, какое слово написали. И, главное дело, оказалось – чистая правда.

            Прошел день, другой, кандидатуры бизнесмена не находилось. Если и появлялся кто-то, хотя бы приблизительно подходящий, то при первых же подступах к нему с предложением повисеть на Доске почета, почему-то страшно пугался, начинал горячо отказываться, а потом и вовсе пропадал, переставал отвечать на звонки. Некоторые даже срочно уехали отдыхать или по делам. От греха подальше.

            И все же нашли!

            Люсенька, пресс-секретарь инициативной группы, красавица, поделилась печалью с другом, владельцем сети продуктовых магазинов, а тот сказал:

            - Ха! Да возьмите Каюмова Юру! Прямо в точку годится!

            Люсенька стала расспрашивать, потом познакомилась с Каюмовым и убедилась: пожалуй, прав ее друг. Каюмов, фотогеничный мужчина, что важно, тридцати пяти лет, занимался тем, что гнул коробки. Он гостил когда-то у родственника в Самаре, наладившего производство листового картона, и тот сказал:

            - Найди себе сарай какой-нибудь побольше, я тебе в рассрочку продам оборудование, лекала дам, наймешь человек пять работяг и клепайте коробки, они всем нужны – и в магазины, и на рынки, и кто переезжает, да мало ли! Миллионером долларовым не станешь, а на жизнь вполне хватит.

            И действительно, дело оказалось на удивление простое и чистое. Во дворе собственного дома Каюмов соединил свой гараж с купленным соседским, а потом еще с одним, потом надстроил, поставил и наладил оборудование, нашел работяг, вернее, работниц – женщины оказались сноровистее, старательней, да и, пожалуй, посильнее. Раз в неделю родственник присылал фуру с картоном, ежевечерне к потребителям отправлялся грузовичок с коробками, прибыль была небольшая, но ощутимая, хватало на зарплату работницам, на содержание семьи, состоящей из жены, детишек (мальчик и девочка) и прибаливающей мамы, на расширение дома, на покупку приличного автомобиля. И никаких при этом махинаций, никаких претензий от налоговых, пожарных и санитарных служб, настолько было все прозрачно в этом нехитром деле, а органы правопорядка даже и не совались, чтобы мелочью руки не марать, не позорить понапрасну репутацию и честь мундира.

             Даже удивительно, что инициативная группа не напала на след Каюмова раньше – но именно потому и не напала, что след этот был скромен, почти невиден.

            И вот явились.

            - Вам оказана большая честь, - сказал Пряжинцев. – Хотим поместить вас на городскую Доску почета. Один только вопрос, вы не татарин, извините? Фамилия какая-то.

            - Сроду татарином не был, - растерянно ответил Каюмов.

            А жена его, Валя, сразу повела себя агрессивно, встала в двери, упершись в косяки руками, будто перегораживая на всякий случай доступ в дом, к детям, и заявила:

            - Никаких досок! Будет он еще светиться, очень надо! Мы живем нормально, никого не трогаем, так что, будьте любезны, идите на хрен, пока вас по-человечески просят!

            - В самом деле, - сказал Каюмов. – Зачем это? Люди смеяться будут.

            - Да вы что! – обиделась Люсенька. – С какой стати? Наоборот, завидовать будут и уважать!

            - Вот ты иди и виси там, если охота! – отрезала Валя. – А мы не клоуны какие-нибудь, да, Юра?

            Уперлась Валя, уперся и Юра, не поддавались ни на какое уговоры.

            - У тебя, брат, наверно, не все чисто, - сказал телевизионщик Хлырин, профессионально привыкший шантажировать и провоцировать, - если тебя так заколбасило. Повесят, а кто-то из твоих клиентов увидит и скажет: надо же, он то-то и творит то-то, а ему вон какая честь!

            - Что он то-то и то-то творит, чего ты мелешь, козлина? – рассердилась Валя. – Да у нас хоть по документам, хоть по факту – полный порядок!

            - Между прочим, женщина, вы бы все-таки повежливее, я с телевидения вообще-то, - заносчиво сказал Хлырин.

            - Тогда еще раз козлина! – отреагировала Валя.

            - Да ладно тебе, - урезонил ее Каюмов. – А вы, господа и товарищи, до свидания. Мне, извините, работать надо.

            И выпроводил гостей – вежливо, но твердо.

            Доложили Любимцеву, присовокупив досье Каюмова. Тот просмотрел бумаги, фотографию, которую успел сделать фотограф.

            - Может, ему чего надо? – недоумевал он.

            - Спрашивали, говорит: ничего не надо.

            - А почему на Доску не хочет?

            - Говорит: люди смеяться будут.

            - Вот дурак. У нас два дня до открытия доски осталось, что хотите делайте, но чтобы он согласился!

            Легко сказать! - Валя не позволила группе даже на крыльцо дома войти, Каюмов, обнаруженный на своем картонном производстве, тут же сел в машину и уехал, работницы на все вопросы отвечали молчанием, да и зачем они, работницы, Каюмов нужен!

            - Ладно, - сказал Любимцев, узнав об этом. – Я к нему завтра сам с утречка подъеду!

            Поднялся некоторый переполох.

            Улицу, где стоял дом Каюмова, привели в порядок, ночью расчистили от снега, сделали ямочный ремонт асфальтового покрытия, не обращая внимания на глупые рассуждения жителей насчет того, какой, дескать, дурак на мерзлый грунт асфальт кладет, срубили два гнилых дерева, счистили с крыш снег и сосульки.

            С утра кортеж мэра был на месте.

            Любимцев с удовольствием оглядел аккуратный двухэтажный дом Каюмова, отметил, что тротуар перед домом хозяин замостил плиткой – не только о себе думая, но и о прохожих, вошел в ворота, проследовал в мастерские.

            Работницы работали, Каюмов налаживал одно из приспособлений. Любимцев взял картонный ящик, повертел в руках.

            - Вот ты как их делаешь, значит? Не просто гнешь, я смотрю, а на скобочках у тебя, не конвертиком, как некоторые, а скреплено все, по-умному! – одобрил Любимцев, обнаруживая хозяйственное знание конкретных предметов.

            Свита уважительно улыбалась.

            - А вы, извините, кто? – спросил Каюмов.

            Свита мысленно охнула, но Любимцев рассмеялся и простецки махнул рукой:

            - Да мэр я ваш!

            И присутствующие отметили (в который уже раз) умение городского головы на равных общаться с народом.

            - Извините, не узнал, - Каюмов стоял с отверткой в руках и глядел куда-то вкось, слегка переминаясь, будто ему не терпелось продолжить свою прерванную деятельность.

            - Ты, говорят, от Доски почета отказываешься? – спросил Любимцев.

            - Не то что отказываюсь, а просто – зачем она мне?

            - Неправильно, брат, рассуждаешь, - приятельски упрекнул мэр. – Это не только тебе, но и другим. Чтобы смотрели и гордились. Вот ты делаешь ящики – не для себя же?

            - Ясное дело.

            - Ну вот. И на доске висеть не для себя. Ящиками твоими, а ящики хороши, молодец, люди пользуются, они их уважают и думают что?

            - Что? – не сумел догадаться Каюмов.

            - Они думают: не перевелись еще у нас честные мастера! Они начинают гордиться, что и в нашей стране умеют хоть что-то делать. В результате гордятся страной. А это как называется?

            - Как? – опять не осилил догадаться Каюмов.

            - Патриотизм! – уважительно произнес мэр, и все приосанились, словно услышали гимн родной страны, исполняемый на государственном торжестве.

            До Каюмова, похоже, начало что-то доходить. Он задумался. Мэр смотрел на него отечески, уверенный в правильном сыновнем ответе.

            И свита, и женщины-работницы чувствовали, как тепло разливается в их душах. Любимцев и Каюмов стояли друг перед другом, как два помирившиеся брата (которые, впрочем, и не ссорились), вот-вот, казалось, они сойдутся в крепком мужском объятии, похлопают друг друга по плечам и скажут что-нибудь вроде:

            - Вот так-то, брат!

            - Да, брат, вот так-то!

            Одна из работниц даже всхлипнула и утерла глаза уголком платка.

            - Что ж… - сказал Каюмов.

            И тут в ворота влетела Валя.

            Не разобравшись, кто пришел и зачем, она сходу закричала:

            - Вы когда от мужа отстанете, в конце-то концов? Проходу не дают! Я сказала, не будет он нигде висеть курам на смех! Мы живем, ни к кому не лезем, и вы к нам не лезьте! Знаю я, как это бывает, телевизор смотрим, слава богу! Как только кто начинает мелькать, начнут про него бла-бла-бла, какой он хороший, только и жди потом, что объявят: и проворовался, и за границей недвижимость, и связи с оппозицией, и на квартире у него пять миллионов долларов в сахарнице откопали! Нет уж, спасибо! Пошли отсюда все сейчас же!

            Все растерялись.

            Все, кроме Любимцева.

            Он, указывая рукой на Валю, сказал с гордостью:

            - Вот! Вот правильная русская женщина! Грудью за семью, за мужа стоит! Только вы, извините, не знаю вашего имени-отчества, сначала войдите в принцип вопроса…

            Валя из сказанного мэром уцепилось только за одно слово, которое ей показалось оскорбительным:

            - Какой еще грудью, ты чего тут несешь, не проспался, что ли? Да еще пальцем в меня тыкает, вы гляньте!

            Может показаться невероятным, что наша отечественная женщина не распознала высокую персону, обычно у нее, напротив, чутье на серный дух начальства даже острее, чем у отечественного мужика, она осторожнее, опасливее. Но такова была Валя, она, и в этом Любимцев попал в точку, за семью и мужа вставала горой, ей гневом застилало глаза, и все равно ей было, кто перед ней, бог, царь или герой.

            - Юр, ты чего стоишь? – крикнула она. - Твою жену тут почем зря полоскают, а он рот раскрыл!

            Это замечание было несправедливым: рот Каюмова был не открыт, а крепко сомкнут. И желваки играли. А вот после слов жены он его раскрыл. И, раскрыв, произнес:

            - Вы это, в самом деле… При всем уважении… Езжайте уже, пожалуйста, и не надо сюда больше… Мне работать надо.

            И отвернулся, и начал что-то там ковырять своей отверткой.

            Все боялись глянуть на мэра.

            Поэтому история не сохранила сведений о том, каково было его выражение лица. Догадайтесь сами.

            Любимцев молча повернулся и пошел к машине.

            И уехал.

            В тот же день на производство Каюмова нагрянули инспекции налоговая, санитарная, природоохранная, архитектурная, пожарная, а заодно, конечно, и представители правоохранительных органов. Что они там делали, как вел себя Каюмов и как бушевала Валя, описывать не хочется, потому что ничего в этом художественного, к сожалению, нет.

            Забегая вперед, скажем, что в считанные недели Каюмов остался без своего бизнеса, а также и без денег, потому что пришлось выплачивать большие штрафы, он залез в долги, семья продала дом и купила на остаток средств скромную двухкомнатную квартирку. Юра от огорчения начал, увы, выпивать, но на выпивку при этом добывает деньги не попрошайничеством, как некоторые, а честно, подрабатывает грузчиком на рынке. Валя же, достав старую бабушкину швейную машинку, взялась шить и перешивать всякое барахлишко для своей школьной подруги, хозяйки магазина сэконд-хэнда, тем и кормит семью.

            А Доску почета открыли, как и было назначено, шестнадцатого марта две тысячи тринадцатого года. Как выкрутились? Да просто: сработал опытный ум Пряжинцева: вернули ту женщину, которую убрали, заменив нехорошее, не позитивное слово. Получилось: «Воспитательница детского учреждения». Надпись стала длиннее и мельче, но, в конце-то концов, смотреть не на нее будут, а на человека, который важнее любой надписи. 

10.03.13. Саратов