vibrators for sale women sex toys best sex toys Best vibrater lesbian sex toys male sex toys vibrators for sale bondage gear adult products vibrater bedroom toys women toys bondage toys toys for adults sex toys vibrators for women cheap vibrators toys adults toys for couples lesbian toys male toys adult vibrators adultsextoys dick toys female toys quiet vibrators rabbit toys couples toys silent vibrators strap on toys masterbation toys buy strap on glass toys rabbit vibrater toys woman adult female toys toy saxophone

best rabbit vibrator for sale good vibrators for adult wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women good vibrators for women best rabbit vibrator for sale
ЛУКЬЯНОВ И СЕРЫЙ - Алексей Слаповский

ЛУКЬЯНОВ И СЕРЫЙ

ЛУКЬЯНОВ И СЕРЫЙ

 

 

            Лукьянов лежал на раскладушке под старой яблоней и дремал. Надо бы полоть, поливать, вскапывать: дачный участок, доставшийся от родителей, хоть и крохотный, но требует ухода. Однако Лукьянов слишком устал за неделю. Вот подремлет на свежем воздухе, а потом можно что-нибудь и сделать.

            И он уже почти заснул, когда что-то услышал. Шаги, шорох.

            Открыл глаза и увидел мальчика лет десяти. Вернее, пацана.

            Если бы его спросили, в чем разница, он затруднился бы ответить. Встречаешь на улице человека детского возраста, ничего не знаешь о нем, просто заглянешь мимоходом в глаза, охватишь впечатлением походку и повадку и подумаешь: мальчик. А другой, вроде точно такой же, но чувствуется в нем нечто особенное, почему-то сразу же мысленно говоришь себе о нем: нет, это не просто мальчик, это пацан, причем пацан реальный и конкретный.

            Так вот, забравшийся в сад с известной целью мальчик был несомненным пацаном.

            Он цепко осматривался, не замечая неподвижного Лукьянова, потому что глядел по верхам, выбирая, что схватить. А выбор был небогатый: вишня уже отошла, груши не дозрели, да и яблоки все зимних сортов, уже большие, но еще зеленые. Уходить с пустыми руками пацан не хотел, поэтому начал срывать яблоки и складывать их в объемистую сумку. По ней было ясно, что воровство не обычное детское, для приключения, а деловитое, коммерческое. Вполне в духе времени.

            Лукьянов тоже не ангел, лазил в детстве с друзьями по садам, но скорее за компанию ради азарта и опасности. И ни разу не поймали. Может, и плохо, что не поймали, задним числом рассуждал Лукьянов, безнаказанное преступление, пусть и небольшое, породило череду других тайных не очень хороших поступков, которые, увы, случались в его жизни. А вот если бы получил он сразу же крепкий урок, может, остерегся бы и прожил жизнь иначе, лучше, ведь, как известно, наши грехи на наши головы в итоге и валятся.

            И вообще безнаказанность самая ужасная черта нашей современности: все делают, что хотят, и никому ничего за это не бывает.

            Примерно так размышлял Лукьянов, наблюдая за пацаном и ленясь встать. В нем напрочь отсутствовало чувство собственности, по крайней мере такое, что побуждает некоторых за свое добришко перегрызть другому человеку горло, зато всегда жило напряженное чувство гражданской ответственности. Оно-то и заставило Лукьянова действовать. 

            Он тенью поднялся, не скрипнув раскладушкой, не задев веток, бесшумно сделал несколько шагов, пригибаясь, и коршуном напал из кустов, ловко ухватил пацана за руку, тут же вывернув ее за спину, будто только этим в жизни и занимался, на самом деле у него был первый такой опыт.

            Пацан же был, видимо, опытный, сразу понял, что к чему, не вскрикнул, не испугался, мрачно сопел и смотрел в сторону.

            - Что будем делать? – иронично, почти дружелюбно спросил Лукьянов.

            - Отпусти, урод! – огрызнулся пацан.

            Вот она, разница поколений! Помнится. Лукьянов с друзьями наблюдал из засады, как схватили их главаря и командира Миху, так тот сразу же запищал:

            - Отпустите, пожалуйста, я нечаянно, у меня бабушка болеет, я ей малинки хотел нарвать!

            Врал, конечно, залез он не за малинкой (ее воровать неудобно: на месте много не съешь, а с собой в карманах не унесешь – пачкается), да и бабушка Михи была не только не больна, а вполне здорова и частенько доказывала это Михе по затылку своей доброй, но веской рукой.

            Но поведение Михи свидетельствовало по крайней мере о том, что он понимал, что поступил нехорошо, схватили его за дело, дома ему попадет, надо выкрутиться.

            И, между прочим, его отпустили. И даже малинки дали.

            В голосе же пацана не слышалось никакой вины, наоборот, он так это сказал, будто виноват Лукьянов. Не раскаяние, а злобу и досаду, вот что чувствуют все наши преступники, когда их хватают с поличным, социально обобщил в уме Лукьянов, держа пацана и думая, что делать дальше.

            - Ты откуда? – спросил он. – С какой дачи?

            - А тебе какая разница?

            - Не тебе, а вам. Такая, что мы сейчас пойдем к твоим родителям, и мне придется все им рассказать.

            - Ага, пойдем. Побежим, - хмыкнул пацан.

            - Конечно, - твердо сказал Лукьянов, уязвленный откровенным неуважением пацана. – Так где твоя дача?

            - В Караганде! - ответил пацан.

            На самом деле ответил гораздо грубее, Лукьянова аж всего нравственно перекосило: он и от взрослых терпеть не мог мата, а от детей и подавно.

            - Ладно, - сказал Лукьянов. – Придется ходить по всем дачам, кто-нибудь да узнает.

            - Ни с каких я не дач, а с Мигуново, - сказал пацан.

            Это было село километрах в двух от дачного поселка. С одной стороны странно, что пацан признался, с другой, простой расчет: взрослый дядька вряд ли захочет тащиться в такую даль по такой жаре. Надо признать, малолетний человек уже неплохо разбирался в жизни.

            Но не знал он Лукьянова! Если уж тот пойдет на принцип, то до конца. Или, как минимум, до предела возможностей, обусловленных рамками реальных обстоятельств.

            - Что ж, пойдем! - сказал Лукьянов.

            Он поднял сумку с десятком яблок и повел пацана из сада.

            Прошли дачной улицей, вышли на асфальтовую дорогу.

            Высокому Лукьянову было неудобно держать руку пацана, он находился в полусогнутом положении, сумка тоже отягощала, болталась, Лукьянов повесил ее на плечо, но она постоянно соскальзывала.

            Как только вышли за дачи, пацан рванулся, хотел дать деру, но Лукьянов был настороже, зафиксировал руку жестко, заведя ее еще дальше за спину.

            Пацан взвыл:

            - Больно, блин!

            - А ты не дергайся. И не ругайся.

            - Чё те надо вообще? Ну, дал бы по шее, и все!

            - По шее, думаю, тебе и так не раз давали. Я хочу, чтобы твои родители знали, чем ты занимаешься.

            - Придурок!

            Кстати, подумал Лукьянов, а вдруг родители знают? Вдруг это очень бедные люди, каких немало в наше время, им не на что жить, вот они и посылают ребенка воровать яблоки, чтобы потом продать их проезжающим горожанам? Пусть выручка будет рублей сто или двести, но для кого-то и это – деньги.

            Значит, придется и родителям объяснить, что к чему. Никакая бедность воровства не оправдывает. Лукьянов сам не миллионер, однако чужого в жизни не возьмет, даже если будет умирать с голоду.

            Тут Лукьянов споткнулся о собственную мысль, задавшись вопросом: действительно ли он, умирая с голоду, не будет способен украсть, например, кусок хлеба? Но тут же решил, что вопрос этот отвлеченный, теоретический, не надо все запутывать и усложнять.

             Пацан мычал и постанывал, показывая, что ему больно.

            Да и Лукьянову было по-прежнему неудобно.

            Он придумал: снял ремень, которым подпоясывал свои шорты, купленные на рынке без примерки и оказавшиеся слишком большого размера, оглядел пацана – за что бы его обвязать? – и обвязал за шею, так, чтобы и не придушить, но и чтобы нельзя было стащить через голову.

            - Ну, ты даешь! - сказал пацан как бы даже с одобрением, потирая затекшую руку.

            Идти стало легче и веселей.

            Со стороны, наверное, выглядело несколько смешно и нелепо, но дорога была пуста, смотреть некому.

            - Я бы не стал тебя вязать, - сказал Лукьянов. – Но ты ведь убежишь.

            - Само собой, - подтвердил пацан.

            Солнце припекало, дорога поднималась на пологий холм, Лукьянов потел, дышал тяжело (сказывалась толика лишнего веса) и ждал, когда поднимутся – на холме была сосновая роща, там, наверное, прохладней.

            - Кто у тебя родители-то? – спросил он пацана.

            - Пошел ты! – ответил пацан.

            Молча дошли до рощи.

            Лукьянов остановился передохнуть, пошевелил плечами, покрутил шеей, на секунду закрыв глаза, и вдруг ощутил резкий и болезненный удар по ноге. Открыл глаза: шустрый пацан подобрал довольно толстую ветку, держал ее в руке и готовился нанести второй удар.

            - Отпускай быстро, а то башку проломлю! – завопил он.

            Конечно, голову он вряд ли проломит, подумал Лукьянов, но будет неприятно.

            - Брось сейчас же! – приказал он.

            Пацан ударил его по плечу. Лукьянов пошел кругом, чтобы зайти ему за спину, не выпуская, естественно, ремня из руки. Но и пацан вертелся. Ударил еще раз, еще, еще. Лукьянов был в смятении: и отпустить нельзя, и что делать, непонятно. Притянуть на ремне к себе и вырвать палку? Пацан за это время, пожалуй, глаза выколет. Попытаться схватить палку и вырвать или сломать? Лукьянов попробовал. Несколько раз получил по рукам, отдергивая их, будто обжигался, но все же удалось, схватил палку, вырвал, занес над головой пацана.

            - Только попробуй! – ощерился тот.

            Лукьянов далеко отбросил палку.

            - Маленький ты негодяй, вот ты кто, - сказал он.

            - А ты пидор!

            - Знаешь что, лучше молчи!

            - Сам молчи!

            И оба, в самом деле, замолчали. Лукьянов повел его дальше.

            После рощи был спуск к речке, за речкой опять небольшой подъем, а вот и Мигуново.

            Селу это название очень шло, оно, небольшое, полузаброшенное, доживающее свой век, всё кособочилось и будто действительно подмигивало. Подмигивали пустые окна брошенных домов, подмигивал завалившийся забор, подмигивал заросший бурьяном ржавый трактор – одна фара целая, вместо другой пустая чашка-глазница с червячками проводов, вот этой фарой он и подмигивал: умираю, мол, но не сдаюсь.

            В селе была всего одна улица. Пустая. Ни машин, ни людей, ни даже кур. Никого.

            Когда поравнялись с первыми домами, пацан опять выкинул штуку: резко повернулся и бросился на Лукьянова, целясь головой в живот. Лукьянов отскочил, высоко подняв руку с ремнем. Пацан опять бросился, выставив костистые кулачки. Совал ими, норовя ударить, и один раз даже достал, ткнул под ребра – и очень больно.

            Это выглядело еще нелепей, чем с палкой: Лукьянов отступал, увертывался, почти бежал, а пацан стремился к нему, пытался то стукнуть кулаком, то пнуть ногой. Так они долго и молча кружились, оба запаленно дыша, пока наконец не устали. Остановились.

            - И чего ты добился? – спросил Лукьянов.

            - Отпусти, сказал! – прохрипел пацан.

            Тут на улице показалась старуха с ведром.

            - Здравствуйте! – окликнул ее Лукьянов. – Не знаете, чей это?

            Старуха подошла поближе, вгляделась. Пацан отвернулся и сквозь зубы, но довольно внятно, пробормотал:

            - Только скажи, баб Лен, я Витьку твоему все ноги оторву! И голову! – добавил он – решив, наверное, что отрывание одних только ног может бабку Витька не испугать.

            - Я вот оторву кому-то! – в ответ пригрозила старуха. А Лукьянову сказала: - Не знаю я ничего. У нас люди веселые, сегодня скажешь что не так, а завтра дом сожгут.

            - Ясно. А участковый у вас тут есть? Милиционер? То есть полиционер или как вы его зовете?

            - Никак не зовем. Вон дом зеленый, там в одной половине почта, а в другой участковый, Толька-балбес. Мараться с дурачком, придушил бы на месте, - сказала она, уходя.

            - Витька своего придуши! – крикнул ей вслед пацан.

            Пошли к указанному дому.

            Дверь в почтовую половину была приотворена для сквозняка, а участок оказался закрытым на большой висячий замок. Над дверью вывеска: «ОПОП Мигуново».

            ОПОП… Наверное, Опорный Пункт Охраны Порядка, догадался Лукьянов.

            Он сел на деревянное крыльцо, внимательно посматривая на пацана. Тот сплевывал, не глядя на Лукьянова.

            - Тебя как зовут? – спросил Лукьянов.

            - Тебе какая х… разница?

            - Не ругайся. Просто интересно.

            - Интересно кошка дрищет. Ну, Серый.

            - Сережа, значит?

            - Серый, я сказал.

            - А я Виталий Евгеньевич. Скажи, Серый, а зачем тебе столько яблок? Вон какая сумка большая.

            - Пошел ты!

            - Я серьезно? Может, ты для дела, тогда другой разговор, - подпустил дипломатии Лукьянов.

            - Продаю на дороге, - неохотно признался Серый, и Лукьянов мысленно похвалил себя: почти угадал, знает все-таки народную жизнь!

            - Деньги нужны?

            - А тебе нет?

            - Попросил бы, я бы дал. А зачем тебе деньги?

            - Чупа-чупс купить.

            - Что?

            - На палочке такие.

            - А. Леденцы?

            - Ну.

            Боже ты мой, подумал Лукьянов, он же ребенок совсем! Леденцов хочет. А я его на ошейнике привел, как бешеную собаку. С другой стороны, что у него, родителей нет, чтобы купить леденцов? Если не дают просто так, заработай, принеси воды, наколи дров. Лукьянов, например, в детстве полы регулярно мыл. Не ради денег, нравилось, когда мама хвалила. Но на кино давала после этого с большей охотой. Нет, надо быть твердым и довести дело до конца. Не ради себя, естественно, ради этого мальчика. Если сейчас спустить все на тормозах, он поймет, что это был только порыв, быстро сошедший на нет, как часто, увы, бывает в русской жизни, разочаруется в мужской силе и воле, это его испортит. Разумное насилие – неотъемлемая часть воспитательного процесса, вспомнил Лукьянов чью-то мудрость. Жаль, нет собственного опыта – Лукьянов в свои тридцать шесть лет еще не имел детей. Жены, впрочем, тоже пока не было.

            - Я ссать хочу, - сказал пацан.

            Лукьянов огляделся.

            - Туалета здесь нет.

            - А мне и не надо. Ты отвернись только.

            Лукьянов встал, повернулся боком, чтобы и не видеть пацана, но и не выпускать совсем из поля зрения, а Серый подошел к крыльцу, послышалось тихое, мягкое журчание, закончившееся дождевой капелью.

            Прекратилось.

            Лукьянов повернулся и увидел на крыльце сверкающую на солнце желтоватую лужицу.

            - Зачем же ты на крыльцо?

            - Пусть освежатся! – хихикнул Серый.

            Меж тем Лукьянов сам хотел того же, что и пацан, и уже давно. Но как это сделать? Он же будет в этот момент беззащитным, Серый обязательно нападет. А если и не нападет, все равно как-то неудобно, стеснительно, Лукьянов при посторонних никогда этого не делал, в общественных туалетах не пользовался открытыми писсуарами. Какой-нибудь брутальный бандюга, схвативший малолетнего заложника, наверняка не имел бы таких проблем. Наоборот, использовал бы это для подавления психики ребенка демонстрацией своей фаллического могущества. Грубо? Да. Но естественней, чем мои интеллигентские ужимки. Впрочем, интеллигентство ни при чем, нормальные рефлексы нормального культурного человека.

            А в туалет все же очень хочется.

            Серый оказался проницателен, он, глянув на задумавшегося Лукьянова, усмехнулся и сказал:

            - Тоже пись-пись охота? Валяй. Не бзди, я сзади не нападаю.

            - Обойдусь.

            - Смотри, в штаны нальешь. Охота же, вижу же! Пись-пись-пись! Пись-пись-пись!

            И от этой  дурацкой дразнилки желание облегчиться стало просто нестерпимым.

            Рядом с крыльцом валялся моток старого электрического провода в оплетке. Лукьянов взял его, подошел к Серому:

            - Только не дергайся, хуже будет!

            И обмотал ему руки сзади. Потом привязал конец ремня к перилам крыльца, зашел за кусты и там насладился, удивляясь мощи струи и долготе процесса.

            Как мало надо для счастья!

            Он вышел, повеселевший. Серый прислонился к стене, где была тень, закрыл глаза и терпеливо ждал, чем все кончится.

            Наконец к ОПОП подъехал «уазик» с надписью «Полиция», оттуда выскочил белобрысый парень лет двадцати пяти, в форменных штанах и цивильной футболке с надписью ManchesterUnited, в шлепанцах, взбежал на крыльцо, разбрызгав лужицу (Серый довольно улыбнулся), стал возиться с замком.

            - Я к вам, - сказал Лукьянов.

            - Чего хотели?

            - Вот, мелкое воровство.

            - А почему не крупное? Лиз, я щас! – крикнул он в сторону машины и скрылся в доме.

            Из окошка машины высунулось приятное личико девушки с крашеными белыми волосами. Очень приятное. Пожалуй, даже красивое. Глядя на девушку, Лукьянов подумал, что занимается какой-то ерундой в то время, когда другие живут полной и жизнерадостной жизнью.

            - Ты чего натворил, Чубриков? – спросила девушка.

            - Да ниче, Ольга Сергевна, пристал этот маньяк! Педофил какой-то!

            - Ты не заговаривайся! – одернул его Лукьянов. – Он яблоки у меня в саду воровал.

            - Понятно, - кивнула девушка. – Это в его репертуаре, он весной в спортзале, в школе, цепи от турника спер. Когда вернешь цепи, Чубриков?

            - А это я? Кто-то видел? Кто-то доказал? Врете и не краснеете!

            - Вы его учительница? – спросил Лукьянов.

            - Типа того.

            - Я ее лучше всех люблю! - заявил Серый. – Она добрая и красивая. Даже отец говорит: Ольга Сергевна у вас, говорит, классная телка!

            - Твой отец скажет! – засмеялась девушка. – Толь, ты скоро?

            - Уже!

            Участковый выскочил, держа в руках бутылку шампанского и какой-то сверток.

            - Подержи, - дал он ценный груз Лукьянову, чтобы закрыть замок. Закрыл, взял свое добро, пошел к машине.

            - А как же… Акт составить или… - попытался остановить его Лукьянов.

            - На них акты составлять, бумаги не хватит. Наваляй ты ему пи…лей и пусть катится. А с ошейником ты хорошо придумал, надо взять на заметку. А то я взял одного, а он, сучок, кусаться начал!

            Мотор «уазика» взвыл.

            - Где его родители живут? – прокричал Лукьянов.

            - Да через два дома, - ответила девушка-учительница. – Сначала Семыхины, потом Рубчук Илья Романович, а потом они! Под зеленым шифером дом!

            Машина, ревя старым мотором, уехала.

            - Пойдем, - сказал Лукьянов, которому уже надоела эта история. Сдать родителям, да и все. Даже без моральных комментариев. Сказав все по фактам.

            А Серый вдруг сел на землю и заныл:

            - Дядь, не надо! Они меня убьют! Они алкоголики вообще! Не кормят! Я есть хотел, поэтому залез. Яблоки продам, куплю хлеб, молоко.

            Врет или не врет? - гадал Лукьянов.

            Похоже на правду – иначе почему Серый с таким упорством сопротивлялся, не хотел идти домой? Подобный героизм только от страха бывает.

            - Хорошо, - сказал он. – Но я хочу, чтобы ты меня понял. Почему ты так плохо думаешь о людях? Если бы ты нормально попросил, дал бы я тебе и яблок, и хлеба, и молока. И колбасы. И чупа-чупс твой любимый. Ты пробовал нормально просить?

            - Сколько раз! Обзываются, ментов грозят вызвать! Говорят, что я дачи обворовываю!

            Тоже похоже на правду. Их дачный поселок, которому уже полвека с лишком, населяли всегда люди простые, средние, небогатые, он не обнесен высоким забором, нет шлагбаумов с охраной, как в так называемых элитных дачных массивах. Нанимают вскладчину сторожей, но толку мало, жители окрестных селений и далеко от города забредшие бомжи тащат из дач все, что можно, особенно зимой. И пожары неоднократно были. Как тут не злиться? Да и без повода стали мы злы безмерно, раздражает нас чужая нищета, давит на совесть, вернее, на душевную нейтральность, с которой мы свыклись. Печально, печально, мысленно грустил Лукьянов.

            - Ладно, - сказал он, сняв ремень с шеи Серого и разматывая проволоку с его рук. – В следующий раз не ходи ни к кому, а сразу ко мне в гости. И вот еще, - он залез в карман, нащупал денежную бумажку, достал. Всего лишь сотенная. Но – чем богаты.

            И он сунул ее Серому.

            - На чупа-чупс.

            - Спасибо, дядя, - сказал Серый, шустро пряча денежку в какой-то потайной кармашек сбоку штанов.

            - Не дядя, а Виталий Евгеньевич. Так обращаются культурные дети ко взрослым.

            - Ясно. Я пошел?

            - Иди. Ты куда?

            Серый, вместо того, чтобы убежать, скакнул за крыльцо.

            Там стояла жестяная лохань с мутной водой. Серый поднял ее, поднатужился и обрушил на Лукьянова воду вместе с загремевшей лоханью.

            - Получи, козел! Виталь Евгенич, бля, мудак! – захохотал он и рванул за дом.

            Лукьянов выскочил, увидел, как Серый чешет куда-то за село, в огороды.

            И побежал, не надеясь его догнать, хотя очень старался.

            Ему повезло: перепрыгивая яму, отделяющую огород от улицы, Серый оступился, покатился по земле, тут же вскочил, но, потеряв ориентировку после кувырка, побежал не от Лукьянова, а к нему. Спохватился, вильнул вбок, но поздно, Лукьянов крепко обхватил его, поднял в воздух и понес обратно.

            Серый что-то ныл, о чем-то просил, что-то обещал, Лукьянов не слушал.

            У крыльца участка опять связал ему руки. Ремень на шею цеплять не стал – до дома недалеко, и так удержит. Алкоголики родители или нет, но – пусть знают, кем растет сыночек. Может, это их хоть немного отрезвит.       

            Вот и дом с крышей под зеленым шифером.

            Подходя, поверх невысокого забора, составленного из штакетника, Лукьянов увидел идиллическую картину: на лужайке перед домом, за длинным столом, застеленным клеенкой, сидели две пары, двое мужчин с женщинами. На алкоголиков не очень похожи: женщины в приличных нарядах, один из мужчин в простой, но чистой футболке, а второй и вовсе в белоснежной рубахе.

            - Здравствуйте! Ваш? – спросил Лукьянов, не заходя во двор, показывая Серого в открытую калитку.

            - Наш, наш! – приветливо откликнулась румяная полная женщина с гладко зачесанными назад волосами. – Заходите, гостем будете!

            Сидящий рядом мужчина в футболке строгим отцовским взглядом посмотрел на Серого:

            - Чего опять натворил?

            - Ниче я не натворил! Пристал ко мне этот дачник! Я мимо шел, падалицы на улице подбирал, все равно машины подавят, а он подумал, что я у него стащил!

            - Все было немного не так! – сказал Лукьянов.

            - Да знаем мы, как было, - махнул рукой мужчина в футболке. – Иди сюда, крысеныш!

            - Сережа, не сегодня! - сказала полная женщина.

            - А когда еще? Иди сюда, говорю!

            Сергеем отца тоже зовут, мимолетно подумал Лукьянов. В честь себя сына назвал.

            Серый, опустив голову, поплелся к отцу. Лукьянов хотел развязать ему руки, но не успел.

            Отец встал навстречу Серому, взял полотенце, полил на него водой из-под умывальника, что висел рядом на стене, слегка отжал, сказал своим гостям:

            - Лучший способ. И чувствует, что почем, и не покалечишь. И жжется потом долго. Ты вот, Борь, на солнце обгорал, наверно, примерно то же самое.

            - Это ерунда, - ответил Боря. – Настоящий ожог – водяной, я как-то в бане кипятком ошпарился, волдыри пошли, а боль такая, что хуже сроду не было.

            - Не рожали вы, не знаете, что такое настоящая боль! – возразила мать Серого. – Я прямо с ума сходила, когда Серенька мой рожался.

            - С чего бы? – удивился Боря. – Вроде, широкая в кости вообще-то. В жопных местах особенно, – и он по-мужски, с улыбочкой, переглянулся с Сергеем, давая понять, что хамит не чтобы обидеть, а дружески, от души. И Сергей в ответ тоже улыбнулся: понял, дескать.

            - А моя вот, - хлопнул Боря свою жену по острому плечу, - вся узенькая, как плотва, а двух выплюнула, будто по маслу!

            Жена обиженно сказала:

            - При чем тут узенькая? Зависит, какая растяжимость костей, мне врачиха сказала. – У меня хорошая растяжимость, вот и все.

            - А я еще, помню, блок цилиндров себе на ногу уронил, - Боре хотелось продолжить интересную тему о боли, но Сергей-старший, его прервал.

            - Потом расскажешь, дай дело кончить. Повернись, курвеныш!

            Серый повернулся.

            Отец увидел провод на его руках, удивился, потрогал пальцем, посмотрел на Лукьянова.

            - Это ты его связал?

            - Он, пап, меня за шею на ремне тащил, чуть не удушил! – тут же пожаловался Серый. – И руки у меня прямо немеют уже!

            Мать Серого вскрикнула, бросилась к ребенку, размотала руки, осматривала их, ощупывала, дула на них.

            - Ты что ж наделал, б., тварь ты такая, у него же, б., гангрена может быть! Руки отрежут теперь! – заголосила она. – Сыночка! – и прижала голову Серого к своей груди так, что голова полностью там скрылась.

            А Сергей медленно пошел на Лукьянова, кривя рот.

            - Ты моего сына, - рот совсем сполз на бок и мужчина жестоко всхлипнул, но совладал с ненужной чувствительностью. -  Да я тебя, сука, за это… Боря!

Боря, очень длинный и очень худой, в отличие от своего телесно мощного друга, начал членистоного выкарабкиваться из-за стола, отпихиваясь рукой от супруги, которая, хмельно прищурив один глаз, предупредительно говорила:

            - Боря! Боря! Боря!

            Лукьянов мужественно стоял на месте.

            - Если у моего сына что с руками будет, я тебя урою! – гаркнул Сергей, подойдя.

            Однако, дожидаться, когда у Серого будет что-то с руками не стал, и помощи Бори тоже не дождался, он и позвал-то его, наверно, не для подмоги, а чтобы товарищ чувствовал свою нужность и полезность, если что. Оказавшись в финале своей фразы перед Лукьяновым, Сергей тут же его и урыл, то есть так ударил кулаком в лоб (пожалев более мягкие и ломкие места), что Лукьянов упал, как подкошенный, и потерял сознание.

            Вряд ли он был в беспамятстве долго – потому, что, когда начал подниматься, одурело мотая головой и скребя по земле ногами, Борис был еще на пути к забору. Подошел, когда Лукьянов уже встал. Спросил Сергея:

            - Добавить?

            - Ему хватит. Твари, заняли нашу землю, да еще наших детей калечат! Убью!

            И Сергей опять занес кулак, но было видно, что на этот раз не ударит.

            - Ну что ж, - сказал Лукьянов. – Теперь вашему сыну ясно, что за любой проступок ему не только ничего не будет, а его даже защитят. Человека убьет, вы адвоката наймете, всеми силами отмазывать от тюрьмы будет. И отмажете. Чтобы он еще кого-нибудь убил.

            - Ты че мелешь, орясина? – закричала мать Серого. – Беги отсюда, пока тебе башку не отшибли!

            - Естественно, я уйду, не драться же мне с вами. Но то, что я сказал, вы запомните.

            - Минутку! Ты грозишь, что ли? – Сергей, утоливший первую жажду мщения, начал разгораться опять.

            - Никому я не грожу. Я констатирую.

            - Они все такие, - с крайней гадливостью сказал Боря. – Живут там, ё, как эти, ничего не делают, просрали всю страну и только, б., кон-стан-тируют! И на детей от жиру бросаются!

            - До свидания, - сказал Лукьянов, поняв бесполезность дальнейшего диалога.

            И пошел прочь.

            Он ценил в себе это умение вовремя остановиться, вовремя понять, что оппоненты глухи к аргументам и нет смысла тратить время на то, чтобы их переубедить.

            - Вали, вали! – напутствовал его Сергей. – И чтобы я тебя больше не видел!

            Лукьянов и сам не хотел больше видеть ни Сергея, ни Серого, никого вообще. Он хотел одного – добраться до дачи, до раскладушки, лечь и дождаться, когда в голове утихнет звон, а перед глазами перестанут плыть блеклые разноцветные круги.

            Шел устало, экономя силы, как солдат с войны.

            Но война, как вскоре выяснилось, не кончилась.

            Он уже миновал сосновую рощицу, когда рядом что-то упало. Остановился посмотреть – камень. Обернулся, и тут ударило в плечо. Посмотрел и увидел: Серый стоит среди деревьев, в руках у него пластиковый тазик. Не поленился, набрал где-то камней, догнал – и вот кидает.

            - Тебе мало, что тебе ничего не было? – спросил Лукьянов.

            - Мало!

            - Чего ты хочешь?

            - Убью тебя, придурка!

            - Прямо до смерти? – попытался шутить Лукьянов, хотя ему стало вдруг как-то не по себе.

            - Само собой!

            И Серый кинул камень.

            Кидал он метко, камень пролетел возле головы.

            А ведь действительно, подумал Лукьянов, так недолго и убить.

            Он стал отступать задом, не сводя глаз с пацана. Споткнулся, чуть не упал. Серый прицелился.

            Лукьянов резко развернулся и побежал.

            Под горку было бежать легко, но и опасно – слишком быстро получалось, он еле успевал за собственными ногами. Но зато и Серому, наверное, непросто бежать с грузом да еще при этом кидать. Дачный поселок близко, там спасение. Вот уже первые заборы и строения.

            Лукьянов вбежал в дачную улицу, остановился, посмотрел назад.

            Серый несся к нему во всю прыть, обнимая одной рукой тазик, а второй замахиваясь. Кинул с разбега. Не добросил. Лукьянов прикинул: впереди улица, где негде скрыться, по сторонам высокие заборы. До своей дачи довольно далеко. Этот бешеный пацан, достойное отродье пьяных папаши с мамашей, пожалуй, догонит его. И прикончит, забьет камнями.

            Лукьянов в отчаянье вскрикнул:

            - Ты так? Ладно! Тогда иди ко мне!

            И побежал вперед, на Серого. Он не боялся камней, то есть боялся, но не трусливо, а расчетливо, он хотел одного: добраться до этого негодяя и расправиться с ним. Хотя расстояние быстро сокращалось и Серый бросал не на бегу, а стоя, он мазал. Вернее, Лукьянов ловко маневрировал, бежал не по прямой, а зигзагами.

            И все же один камень угодил Лукьянову в лицо, камень небольшой, но острый, Лукьянов ощутил на щеке теплое жжение, это прибавило ему силы и злости.

            Серый не выдержал, бросил тазик, пустился наутек. Не к лесу, не по дороге, а по скосу холма, длинной дугой. Лукьянов же, как в фильмах ВВС о дикой природе (он любил эти фильмы), помчался наперерез длинными львиными махами.

            И настиг. В прыжке повалил, подмял под себя. Урча, перевернул с живота на спину, чтобы видеть испуганную рожу подлеца, и стал отвешивать ему пощечины.

            - Не надо! Хорош! Всё! Завязал! – кричал Серый.

            - Я тебе завяжу! Я тебя узлом завяжу так, что никто не развяжет! Сучонок мерзкий!

            - Слезь, раздавил!

            Лукьянов вспомнил, что весит в самом деле прилично, а пацаненок под ним совсем тощенький, как бы не поувечить. Приподнялся, встал, очистил колени.

            - В следующий раз будешь знать.

            Хотелось еще что-то веское добавить, но больше ничего на ум не приходило.

            Лукьянов пошел к своей даче – уже, как ни странно, не настолько уставший, даже, пожалуй, посвежевший, взбодрившийся. С удовольствием вспомнил о бутылке водки, что стоит в холодильнике. Славно сейчас выпить с устатку, да и закусить не мешает.

            И вдруг все померкло.

            Провалилось.

            Исчезло.

            Очнувшись, он потер глаза – с ними что-то случилось, все вокруг стало серым.

            Нет, это просто вечер незаметно подкрался, солнце ушло за горизонт, да еще и тучи наползли.

            Серый сидел у забора, на коленях у него лежал увесистый обломок доски.

            Лукьянов пощупал зудящий затылок, посмотрел на пальцы.

            Кровь.

            - Ты этим меня? – кивнул он на доску.

            - Ну.

            - И зачем?

            - Я сказал – убью.

            - И что это тебе даст?

            Серый не понял вопроса. Сплюнув в сторону, он встал и поднял доску.

            Лукьянов хотел подняться с земли и понял, что не может. Будто кости вынули из тела, какой-то вялый неуправляемый студень остался.

            «Растяжимость костей», вспомнил он и невольно усмехнулся.

            - Ты че лыбишься? – подозрительно спросил Серый и оглянулся.

            Никого вокруг не было, он успокоился. Высоко поднял доску, примериваясь.

            - Дурачок, ты же пожалеешь, - сказал Лукьянов. – Я тебе по ночам сниться буду.

            - Да щас прям!

            И Серый ударил.

            Но у Лукьянова откуда-то взялись силы, он рывком отбросил тело в сторону, доска вскользь ударила по плечу. Лукьянов вскочил, оперся о забор, а потом оттолкнулся от него, упал всей массой на Серого. Вырвал у него доску, а потом обхватил пальцами тощую воробьиную шею. Сдавил. Лицо Серого побурело, он хрипел, глаза выкатились.

            - Будешь еще? Будешь? Будешь? – спрашивал Лукьянов, но понял, что Серый просто не может ответить.

            Ослабил хватку.

            - Бу… кхе… кха… Буду!

            - Я же убью тебя, идиот! Я не шучу! Ты мне выбора не оставляешь! Ведь если я тебя не придушу, гаденыш, ты же не отстанешь, ведь так?

            - Ладно…

            - Что?

            - Я пошутил.

            - Это шутки? Ты мне череп, наверно, проломил!

            - Я не хотел.

            - Как не хотел? Ты именно хотел меня убить, сам сказал.        

            - Я пошутил.

            - Не ври! Хотел убить!

            - Ну, хотел. Теперь не хочу. Хватит, больно. Отпусти.

            - Отпущу, а ты опять нападешь? С какой-нибудь доской, а то вообще топор из дома притащишь.

            - Ничего я не притащу. Дышать нечем, отпусти.

            Лукьянов убрал руки, но не вставал.

            - И что делать? – спросил он.

            - Ничего. Я домой пойду.

            - А если не пойдешь? У тебя телефона нет, случайно?

            - Дома.

            - Скажи номера отца и матери. Позвоню, чтобы тебя забрали.

            - Не помню я. Там номера длинные, у меня в телефоне просто забито – мама, папа.

            И у всех так же, подумал Лукьянов. Никто не помнит ничьих номеров.

            - Может, тебе денег дать, чтобы ты отстал?

            - Не надо. Я домой хочу.

            - Какой бескорыстный. Я ведь не шучу. Тысячу дам.

            - Правда, что ли?

            - Серьезно.

            - Ладно.

            Вот на что они все покупаются, подумал Лукьянов. На элементарное. На деньги. Как я раньше не догадался!

            Они пошли к даче Лукьянова.

            Вошли в небольшой дачный домик, одноэтажный, состоящий из веранды и двух комнаток. Сколько помнит Лукьянов, отец всегда что-то доделывал, достраивал. И по сию пору сохраняется вид незаконченной стройки – в углу стоят планки плинтусов, на подоконнике рулоны обоев, у посудного шкафа – ящик с инструментами: дрель, ножовка, гвоздодер, молоток, топор, бумажные кульки с гвоздями и шурупами.

Лукьянов взял в пиджаке ключи от машины, которая стояла перед воротами здесь же, на участке. В машине были документы и деньги.

            Коротко пискнула и щелкнула сигнализация, Лукьянов открыл дверцу, потянулся к сумке.

            И что-то почувствовал.

            Осторожно повернул голову.

            Серый стоял перед машиной, пряча руки за спиной. Встретившись с Лукьяновым взглядом, он презрительно сказал:

            - Че мне тыща, мне это мало!

            - Сколько же тебе? И вообще, дружочек, странно все получается. Это ведь ты ко мне воровать залез. Но хорошо, хорошо, не буду на эту тему. Что у тебя там? Что ты там прячешь, покажи?

            - Ничего я не прячу. Вылезай давай.

            Серый переступил ногами, расставляя их для устойчивости.

            - Ты вылезешь или нет? Мне домой пора.

 

КОНЕЦ РАССКАЗА