vibrators for sale women sex toys best sex toys Best vibrater lesbian sex toys male sex toys vibrators for sale bondage gear adult products vibrater bedroom toys women toys bondage toys toys for adults sex toys vibrators for women cheap vibrators toys adults toys for couples lesbian toys male toys adult vibrators adultsextoys dick toys female toys quiet vibrators rabbit toys couples toys silent vibrators strap on toys masterbation toys buy strap on glass toys rabbit vibrater toys woman adult female toys toy saxophone

best rabbit vibrator for sale good vibrators for adult wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women wigs for women good vibrators for women best rabbit vibrator for sale
ПЯТНИЦА - Алексей Слаповский

ПЯТНИЦА

ПЯТНИЦА

В Москве есть неожиданные, удивительные места вроде известного многим поселка художников на Соколе, где тебе кажется, что ты вдруг угодил в тихий дачный пригород; слава богу, люди там пока еще живут старинные, часто небогатые, и дома тоже преимущественно старые, не обезображенные позднейшей архитектурой, именно дома, а не строения, называемые припрыгивающим от петушиной гордости словом «коттедж».

А есть и вовсе укромные уголки, где редко ступает нога постороннего человека, о них никто не знает, кроме своих, то есть тех, кто там живет или работает.

Если с одного из оживленных проспектов свернуть в неприметную улицу, по обеим сторонам которой высятся серые бетонные заборы и пыльные тополя, можно попасть в так называемую промзону: какие-то корпуса, трубы, эстакады, железные дороги местного значения. А примерно в середине этой улицы есть в заборе ворота, обычные металлические ворота, крашенные в зеленый цвет, с дверкой, в дверке кодовый замок и кнопка вызова. За воротами – деревня деревней, но деревня благоустроенная, с асфальтовыми дорожками между домами, с клумбами, газонами, а вон там две березки, а там плакучая ива, на окнах одноэтажных домов и домиков – занавески, пусть казенно одноцветные, но все же веют уютом, почти семейностью. И ничуть не удивишься, когда увидишь греющуюся на солнышке кошку, и поневоле ждешь, что сейчас из-за угла появится, кудахча, наседка с цыплятами, а из будки забрешет не злой, но исполнительный хозяйский пес.

Пса и наседки тут, конечно, нет, а кошка пришлая, это все-таки учреждение, причем довольно серьезное: отдел техническо-документальной экспертизы большого предприятия. Давным-давно, гласит предание, в тридцатые годы прошлого века, когда строили завод – спешно, лихорадочно, задействовав все ресурсы, снесли отжившую своё полукустарную фабричку, а дома, где работали и тут же рядом жили конторские служащие, не тронули. Они были крепкие, из красного кирпича первоклассного обжига, да и деревянные дома оказались долговечны. Сначала здесь разместили дирекцию строительства, потом управление нового предприятия, а потом управление перевели в центральный корпус, сюда сослали второстепенную службу то ли техники безопасности, то ли пожарного надзора, потом посадили переводчиков и бюро научно-технической информации, потом еще кого-то, последние же тридцать или сорок лет обретается небольшой коллектив экспертов. Некоторые строение за это время пришли в негодность, их снесли, некоторые используются как склады неходового инвентаря и всякого хлама вроде пишущих машинок, которыми уже давно никто не пользуется, но они в рабочем состоянии, списать и выкинуть жаль, вот и пылятся здесь год за годом, накрытые чехлами.

Сотрудники, а их с начальником семь человек, не считая приходящую уборщицу, помещаются в одном здании. Здесь несколько комнат-кабинетов, небольшой зал для совещаний, в котором редко когда собираются, что-то вроде кухни: стол, несколько стульев и пара кресел, холодильник, микроволновка, кофейная машина, чайник, шкаф с посудой. Регулярно кто-то из начальства пытался запретить эту неуместную одомашненность, но ему приводили резоны, что до заводской столовой идти полчаса, да столько же обратно, поэтому людям придется питаться всухомятку, а это и вредно, и противоречит трудовому законодательству, кухня же не раз проверялась на предмет пожарной безопасности и в этом смысле безупречна. Хорошо вы тут устроились, говорило начальство с легкой завистью, и отступало, имея более масштабные заботы.

В доме есть центральный вход, есть и заднее крыльцо с навесом и лавочками по бокам, там курящие курили в хорошую погоду, а в плохую сидели в сенях – дощатых, оклеенных обоями, где всегда лежали на столике старые газеты и журналы.

Здесь было уютно в любую погоду – уже потому, что погода эта была рядом, за окошком, близкая и свойская: если снег, то вот он, лежит прямо перед глазами, если дождь, то через окошко можно наблюдать крупным планом, как стучат капли по листьям травы, если ветер – залюбуешься, как гибко и стойко принимает тонкая березка его порывы, распрямляясь после очередного налета, как ни в чем не бывало, чуть ли не символом вечной непокорной девственности.

Рядом с этим зданием – сарайчик, в котором хранятся лопаты, грабли, вилы, метлы, все, что нужно для благоустройства двора. Сотрудники, обжившись здесь, поневоле стали немного садоводами, они с удовольствием занимаются планировкой, высадкой многолетних и однолетних цветов, охотно обсуждают и сравнивают их достоинства, советуются, не посадить ли, например, там рябину, а там, быть может, даже яблоню, и она, быть может, даже будет плодоносить. 

С огромным удовольствием после снегопада все выходят расчищать тропинки и дорожки, даже к тем зданиям, к которым месяцами не подходят, но зато потом очень приятно из окон видеть во всем порядок и ухоженность. Когда-то трава здесь росла дикая, сорная, лет пятнадцать назад Борис Соломонович Шеймниц на своем личном автомобиле привез несколько бумажных мешков с черноземом из магазина «Дачник», разбросал перед входом в здание, разровнял, посеял траву, весной появился газончик. Это понравилось, стали просить начальство привезти несколько самосвалов земли, взяв обязательство в нерабочее время распределить ее по всей территории и засеять культурной травой. Начальство пошло навстречу. А вот ручную газонокосилку купили в складчину сами и установили очередь, когда кому на ней работать, потому что хотелось всем.

Люди, стремившиеся продвинуться, сделать карьеру, тут долго не задерживались, и постепенно сложился костяк, гвардия, патриоты. У всех был немалый стаж работы на одном месте, а именно:

У Бориса Соломонович, старшего эксперта, – тридцать восемь лет;

у Павла Кочетова, тоже старшего эксперта, – двадцать один год;

у Ирины Сергеевны, инженера-техника, - четырнадцать лет;

у Влада Корнявина, еще одного старшего эксперта, - около десяти лет,

у Марины Чурковой, эксперта первой категории, - восемь лет;

и даже у молодой Лизы Станюк, пока просто эксперта, - четыре года с лишним.

Недавнего начальника Локошина не упоминаем – он вышел на пенсию, коллектив ждал нового руководителя.

Имелась здесь традиция, укоренившаяся с незапамятных времен: дни рождения и другие примечательные даты отмечали коллективом, дружно, семейно. Правда, не в любой день, а в пятницу. Оно и понятно, пятница – рубежный день, будни кончились, а выходные, каждый час которых приближает новые будни, подобно тому, как каждый день жизни приближает смерть, еще не начались.

Впрочем, в советское время этот обычай процветал во всех учреждениях, потом его стали искоренять, потом вошли в моду корпоративы с выездами, но сейчас, по нашим наблюдениям, все возвращается на круги свои, к обычным учрежденческим посиделкам, правда, часто второпях, на ходу: бутылка шампанского, виноград, яблоки, конфеты, выпили, поздравили – и опять работать. Это называется: проставиться.

Но в нашем отделе техническо-документальной экспертизы (ОТДЭ) это приняло особые формы. Борис Соломонович, страстный преферансист, в давние времена приохотил своего друга-начальника и двух коллег (коих уже нет в живых) расписывать пятничными вечерами пулечку-другую. Все были людьми скромными и дельными, к преферансу полагался только чай, редко когда бутылочка коньяку на четверых, вход на территорию был обозреваем, улики легко убираемы, поэтому никаких подозрений ни у кого не возникало, а то, что сотрудники ОТДЭ в конце недели всегда составляют отчеты, что ж, такая у них, видимо, работа, считали посторонние, да и руководство, вникавшее в результаты деятельности, но не имевшее досуга разбираться, как организован сам процесс.

 Начальники и коллеги менялись, пулечки некоторое время сохранялись, потом умельцы-преферансисты повывелись, но пятницы остались неизменными. Уже не надо было повода, в самом этом ритуале появился свой, независимый ни от чего смысл. Как в старину русский человек с радостью ждал банного дня, так сотрудники ОТДЭ ждали и ждут свою пятницу.

Вот как это происходит сейчас:

Борис Соломонович приносит бутылку водки, которая неделю настаивалась на каких-либо травах, каждый раз новых, это позволяет сравнить вкус и оценить разницу.

Павел Кочетов любит готовить домашнюю буженину в фольге, которая тоже имеет всегда свои оттенки вкуса, в зависимости от исходного материала, как выражается. Кочетов.

Ирина Сергеевна и Марина Чуркова любят готовить на месте всякие салаты, ингредиенты для которых они приносят отдельно, заранее сговорившись, кто, что и в каком количестве купит.

Влад Корнявин умеет удивить бутылкой редкого вина: его бывший одноклассник заделался крупным виноторговцем и охотно снабжает Влада редкостями по сходным ценам, а иногда и просто дарит с условием рассказать о впечатлениях, которое вино произвело на тех, кто его отведал.

А Лиза, юная сторонница здорового образа жизни, приносит разные сорта зеленого чая, каждый раз подробно объясняя, как их готовить, как пить и какую пользу организму они приносят.

Уже пятничным утром все начинают мимолетно улыбаться друг другу: пришел НАШ день. Не говорят об этом, ни в коем случае не интересуются, кто что принес (помимо упомянутых продуктов бывают часто сюрпризы), подчеркнуто деловиты, стараются не оказываться вместе на кухне, чтобы не создалось ощущения репетиции вечернего праздника.

И это ожидание, это подмывание где-то под сердцем – едва ли ни лучшее состояние для них за всю неделю, если только у кого не случилось какой-то незапланированной радости.

Когда бьет шесть часов, никто, естественно, не кричит «ура», не захлопывает с треском журнал учета, не выключает компьютер. Наоборот, делают вид, что рабочий день как бы еще не кончен. И только минут через пятнадцать, двадцать, иногда и через полчаса послышится протяжный, ироничный голос Бориса Соломоновича:

- А что, не пора ли нам?

Именно он должен дать команду, и никто это право не оспаривает. Если новый работник по неопытности рискнет, тут же получит тихий вежливый выговор от ближайшего к нему коллеги.

Не спеша идут в кухню, накрывают стол, готовят салаты, режут буженину, расставляют приборы.

Садятся.

Павел Кочетов наливает Борису Соломоновичу, Ирине Сергеевне и себе водки, Марине Чурковой и Владу Корняеву вина, а Лизе минеральной воды.

- Вот и прошла еще одна неделя нашей довольно бессмысленной, но при этом, как ни странно, не бесполезной жизни, - произносит Борис Соломонович свой обычный тост, и все с удовольствием выпивают, начинают кушать и обмениваться впечатлении о выпитом и съеденном. Бывает иногда легкая критика, но чаще, конечно, все сводится к справедливым похвалам.

Время словно исчезает или замедляется.

Они говорят о событиях в мире и стране, о том интересном, что нашли в интернете, затрагивают политику, экономику, искусство – в меру своих интересов.

Говорят и о семейной жизни, которая такова:

Борис Соломонович в свои шестьдесят восемь лет одинок – жена умерла, а дочь в Америке;

пятидесятилетний Павел Кочетов в разводе, встречается с соседкой;

у сорокашестилетней Ирины Сергеевны проблемный муж, сын-студент и дочь-школьница;

тридцативосьмилетний Влад Корнявин имеет жену и десятилетнего сына;

тридцатидвухлетняя Марина не замужем и не собирается;

а двадцатишестилетняя Лиза Станюк живет с молодым человеком, снимают квартиру.

И, конечно, как и у всех нас, личная жизнь у них не идеальна.

Борис Соломонович обижается на дочь, которая сроду не позвонит первой, впрочем, обижается без зла, с усмешкой понимания, которая готова у него на все случаи жизни;

Павел Кочетов сетует на то, что, с одной стороны, он привык к соседке Светлане, которая моложе его, довольно стройна и симпатична, у них бывает приятный интим, но очень мало общих интересов;

Ирина Сергеевна недоумевает: живя двадцать три года с мужем Андреем, она до сих пор не может понять его характера: то спокоен, все делает по дому, общается с детьми, то вдруг замыкается, сидит молча перед телевизором, пьет пиво, а может и вообще вдруг собраться и заявить, что уходит жить к маме; бывает, и уходит, но возвращается через три дня, максимум через пять;

Влад Корнявин о жене и сыне не распространяется: либо у него все хорошо, либо так плохо, что невозможно выразить словами;

Марина Чуркова ничего не говорит о настоящем, зато подробно и аргументировано объясняет, какими подонками, недоумками, дебилами были ее предыдущие мужчины; а если они и оказывались более-менее сносными, то все равно не дотягивали до её интеллектуального уровня; был, правда, в ее жизни мужчина с умным лицом актера Ричарда Гира и тонкой чеховской душой, но она сама виновата, испугалась своих комплексов, отказала ему, а он постеснялся прийти еще раз, а она не решилась позвать;

Лиза Станюк в своих воззрениях близка к позиции Марины, но она точно знает, что одиночество вредно и психологически, и физиологически, поэтому, не пылая страстью к очередному бой-френду, живет с ним и ждет, что будет дальше.

- Держишь синицу в руках, а сама смотришь на журавлей в небе? – подшучивает Павел Кочетов.

- Почему нет? Журавля может и вообще не быть, с чего от синицы отказываться?

В этом своем кругу, уже почти семейном, они делятся иногда тем, что доверят не всем друзьям и родственникам, настолько доверительно сложились их отношения, в которых есть оттенки и призвуки особого свойства: все видят, например, что Борис Соломонович, мужчина хоть и в возрасте, но стройный и по-своему симпатичный, неравнодушен к Ирине Сергеевне, да и он ей нравится своим умом, ровным характером, умением с юмором взглянуть на окружающее; она никогда не видела его жену, но была уверена, что та прожила с Борисом Соломоновичем счастливую жизнь, без скандалов, придирок, без мрачности и обиженного сидения по углам, как бывает, увы, в ее семействе: муж, как коршун крылом, накрыл всё своим дурным характером, своим вечно унылым настроением.

А Павел Кочетов, и это тоже все понимают, не может без умиления смотреть на малышку Лизу, но переводит все в шуточки, то и дело говоря:

- Взять бы тебя на ладошку, а другой прикрыть.

- Это зачем? – усмехается Лиза.

- Просто так. Хочется.

- Не такая уж я и маленькая. Метро шестьдесят семь. У Мэрилин Монро знаете, сколько было? Метр шестьдесят шесть, то есть даже меньше.

Симпатизирует Лизе и Влад Корнявин. Правда, однажды, года два назад, когда была не просто пятница, а отмечали день рождения Марины, он выпил больше обычного и, когда вышел с именинницей покурить и подставлял ей зажигалку, и увидел ее склоненную голову с красивыми густыми волосами (волосы у Марины великолепны!), с аккуратным ушком, вдруг убрал зажигалку, взял руками ее голову, начал целовать и говорить:

- Скажи: все брось, и я завтра же приеду к тебе жить. Скажи!

Марина не сказала.

Весь вечер они ходили курить и целоваться, потом вызвали такси и вместе уехали, направились в район, где жила Марина, в машине Влад протрезвел и, когда приехали, спросил Марину:

- Тебя проводить?

- Обойдусь! – резко ответила она.

Что это такое было, они не поняли и не выяснили до сих пор. Держались друг с другом спокойно и ровно, через некоторое время Влад начал оказывать явные знаки внимания Лизе, Марина решила, что он выбивает клин клином: не имеет насчет Лизы никаких серьезных намерений, но хочет таким образом вытравить в себе чувства по отношению к ней, Марине. Она могла бы напрямик, откровенно с ним об этом поговорить, но все откладывает. Да так, пожалуй, и интересней – наблюдать за его неуклюжими стараниями. Кого из них предпочитает Лиза – Влада, который моложе, но женат, или Павла, который старше, но свободен, непонятно, она не раскрывается, эта интрига всех увлекает, однако никто не делает решительных шагов.

Было время, Борис Соломонович пытался совратить всех преферансом, но дамы оказались категорически не обучаемы, да и что это за преферанс с шестью игроками, когда то и дело пропускаешь по две раздачи? Зато Павел, который в эпоху, когда открыли границы, проходил стажировку в одном из американских университетов, привез оттуда увлечение несложной карточной игрой, называемой почему-то «литература», хотя к литературе она не имеет никакого отношения. Игра не очень сложная и как раз на шестерых: две команды по три игрока стараются набрать карты одной масти, близкие по достоинству, побеждает команда, первая набравшая больше четырех карт. Павел показал, как играть, правила оказалась понятными, а процесс весьма увлекательным, со своими тонкостями, с психологической даже подоплекой, неизбежной в коллективной игре. Команды составлялись всегда разные, по жребию, что уже само по себе было интригой: то вдруг все мужчины ообъдинялись против всех женщин, то Влад попадал в команду с Лизой и Мариной, что вызывало тончайшие намеки, при любом раскладе считалось, что повезло той команде, где Борис Соломонович, но это вовсе не предопределяло ее выигрыш.

Игра в литературу занимала вторую половину пятничного вечера, самую интересную. Когда кого-то не хватало по какой-то причине – болезнь или, что реже, командировка, вечер получался слегка испорченным, но все равно играли – в дурака, например, - подкидного, переводного, армянского или двойного.

Легкий, приятный азарт игры, обмен шуточками, несерьезные споры партнеров и противников, сдобренные взглядами, а иногда и легкими касаниями личного характера, вот за что все так любили пятницу, так ждали ее, приучив всех к этому распорядку. Лиза раз и навсегда сказала своему бойфренду, что пятница в этом странном учреждении издавна авральный день, горячее подбивание недельных итогов, никто раньше десяти не уходит, Ирина и Влад тоже ссылались на обязательную с незапамятных времен пятничную переработку, Павел не считал нужным отчитываться перед своей подругой-соседкой, а Борису Соломоновичу и Марине отчитываться было и вовсе не перед кем. Если кто-то из домочадцев что-то подозревал, он всегда мог позвонить не по мобильному обманчивому телефону, а по рабочему, верному, который никуда с собой не унесешь, - и убедиться, что все в порядке, все действительно на работе, а не где-то.

Дополнительное осложнение: в этот день Павел, Ирина и Влад приезжают не на своих машинах, а общественным транспортом, но и тут у них есть объяснение дл домашних: в пятницу идет отгрузка продукции, занята вся территория, включая автостоянки сотрудников, негде поставить машины, что поделаешь, всем приходится терпеть эти неудобства. Борис Соломонович остается здесь спать в секретной каморке одного из зданий, ему это даже нравится, а остальных до метро подвозит непьющая Лиза или они вызывают такси.

Эти невинные уловки еще больше сближают дружный коллектив, все чувствуют себя отчасти заговорщиками, что придает их посиделкам особую остроту и пряность.

Пятничные вечера стали настолько привычными, что даже во время отпусков все вспоминают о них с грустью, мысленно желая оказаться сейчас хоть на несколько часов там, среди своих дорогих друзей, которые сейчас, небось, коротают время за нудным дураком, но при этом не скучают, посмеиваются, подкалывают друг друга, Марина делает вид, что обижается и сердится, Борис Соломонович выдает саркастические реплики, Павел смешно вдавливает пальцы в свою облысевшую голову, как бы стимулируя мыслительный процесс, Влад вечно недоволен картами, а Лиза то и дело повторяет: «Все, я пропала!»

Кажется, что такого в этой фразе, но вы не слышали ее живьем, не видели, как Лиза морщит свой симпатичный носик и по-детски надувает губы, как увлажняются ее глаза, будто сейчас расплачется, все это страшно смешно и ужасно мило, всем в этот момент хочется, как и Павлу, взять ее на одну ладошку, а другой прикрыть.

Мешает также летний дачный сезон: дачи есть у Ирины и у Павла, Марина должна помогать матери на ее участке, Лиза своим родителям, это ломает график, но московское лето, к счастью, короткое, с первыми дождями и похолоданиями все возвращается на свои места.

Но вот произошло событие: назначили нового начальника вместо вышедшего на пенсию Локошина, человека болезненного, анемичного, просидевшего здесь ради пенсионной выслуги три года и не оставившего о себе доброй памяти. Но и дурной тоже.

Марина, чаще других бывавшая на предприятии, уже знала, кто ожидается: некий Дымшев. Около сорока лет, внешность – ничего особенного, главное – он переведен сюда с понижением за какую-то провинность чуть ли ни из министерства.

- Сидел где-нибудь в высотке на сороковом этаже, смотрел оттуда орлом, а его спихнули на самую землю, вот он на нас теперь отыграется! – предвещала Марина.

- Нас ущипнуть не за что, - успокаивал Влад.

- Дымшев – то же самое, что и Дымшиц, - вслух размышлял Борис Соломонович. – Ох, не люблю евреев!

Все рассмеялись, оценив шутку Бориса Соломоновича.

- А что в них плохого? – подыграла Лиза, округляя глаза.

- Как тебе сказать, дитя мое. В них, если в общем, ничего плохого, вернее столько же, сколько и во всех. Но еврей-начальник – это…

- Что? – заранее смеялся Павел.

- Да ничего, - развел руками Борис Соломонович. – Это и плохо! Я знаю, если сравнить с армией, что такое сержант-хохол, старшина-татарин, а уж что такое лейтенант-грузин, о, это песня, лейтенант-грузин, это праздник, который всегда с собой! А вот что такое сержант-еврей или старшина-еврей, или даже лейтенант-еврей, я сказать не могу: во-первых, это в определенном смысле нонсенс, учитывая нелюбовь этой нации к армии, Израиль опускаем по умолчанию, там другое, а во-вторых, и это основное: еврей-руководитель есть загадка и неопределенность. Никогда не знаешь, чего от него ждать. Вот что самое сложное.

- А откуда вы про сержантов и старшин знаете? – спросила Лиза. – Вы разве служили в армии?

- Это так сложно представить? Служил, дитя мое, и не в армии, а во флоте, четыре года! Правда, в береговой артиллерийской службе.

- Правда? А расскажите!

- Обязательно. В пятницу.

Все поняли и согласились: самые интересные разговоры всегда приберегались для пятницы.

Как нарочно, именно в пятницу Дымшев и явился. Обычный мужчина, без признаков национальной принадлежности, светловолосый, очки в дорогой оправе (определила Марина, разбирающаяся в этом), костюм и туфли из Европы (тоже авторитетное свидетельство Марины).

Он прибыл так, словно с самого начала имел задачу испортить о себе впечатление: въехал в ворота на представительской «AudiA8», с шофером, который не церемонясь поставил машину прямо перед входом в здание в ОТДЭ, нагло наехав колесами на кромку газона. Сотрудники свои машины ставили не во дворе, чтобы не портить вида, а за воротами, где, между тополями, устроены были специальные места с полосками. Потом выяснилось, что машина с шофером – не бонус от руководства предприятия, просто Дымшев привык на своих должностях ездить именно таким образом и, уйдя с высокого поста, умудрился выкупить машину по остаточной стоимости и платил водителю зарплату от себя лично.

- Оно явилось! – прокомментировал Влад.

Борис Соломонович на правах старшего познакомил Дымшева с коллективом: назвал всех поименно, указал должность, обязанности и дал краткие характеристики – естественно, самые лестные, сдабривая, как всегда, свою речь смешными словечками.

Дымшев ни разу не улыбнулся, но и не дичился, всем пожал руки и сказал:

- Ну, а я Дымшев Николай Павлович. Будем с вами работать.

Работать он взялся старательно, долго беседовал с Борисом Соломоновичем, вникал в суть, а к концу дня заявил:

- Ну что ж, я еще тут посижу с бумагами, в понедельник опять увидимся. С утра ровно в девять планерка. Теперь, так сказать, по производственному быту. Я заметил, некоторые курят (Марина, Влад и  Павел переглянулись), так вот, в здании, естественно, никаких курилок.

- У нес их и нет, - сказал Павел. – Мы на улицу выходим.

- Это сейчас, пока еще тепло. А потом?

- Там сени есть, тамбур такой…

- Нет. Тоже на улицу, извините. Или бросайте, что намного лучше. Далее. Надо будет сделать небольшой ремонт, переедем временно в главный административный конкурс. А может, там и останемся, тут, извините, курятник какой-то. Далее. У вас тут, я смотрю, столовая прямо по месту работы…

- Кухня, - вставила смелая Марина.

- Неважно. Это, конечно, абсурд. Кофейный автомат можно оставить, я понимаю, все мы люди, остальное придется убрать.

- Нам разрешило руководство, - негромко сказал Борис Соломонович.

- Теперь я ваше руководство, - сказал Дымшев, и все поморщились от кислой банальности этой фразы.

Выходили все вместе, поникшие. Шли мимо машины, где дремал шофер Дымшева.

- И не очумеет так весь день сидеть, - пробормотала Ирина.

Вышли за ворота.

- Кого подвезти? – спросила Лиза.

- Я пешком, - сказал Борис Соломонович.

Решили отправиться пешком и остальные.

Понуро брели к метро.

Говорить не хотелось, да и так все ясно: пятница испорчена. Что будет с последующими пятницами, неизвестно.

- А может, в ресторанчик какой-нибудь? – предложил у метро Павел, не надеясь, что с его предложением согласятся.

И, конечно же, не согласились. Ресторан – совсем не то. Свои припасы не выложишь, в карты не поиграешь. Да и вообще…

- А у меня сегодня водка на бадьяне, мускатном цвете и кардамоне, - грустно сказал Борис Соломонович.

- А у меня вьетнамское вино, которое даже во Францию на экспорт идет, - добавил Влад.

- А я буженину из кабанятины сделал, - добил Павел.

- Да ну вас! – махнула рукой Ирина. – Только травите! А вот переселят нас в промзону, это вот серьезно. Я тогда уволюсь.

Но с переселением не получилось: руководство хоть и уважало бывшего министерского работника, но свободных площадей не нашло. Раздосадованный Дымшев выбил ремонт здесь. Пришли рабочие, начали ломать, перестраивать, штукатурить, красить, гоняя всех из комнаты в комнату.

На планерках Дымшев выслушивал, что сотрудники намереваются сегодня сделать, давал указания, содержательность которых сводилась к напоминанию о том, что все надо исполнять вовремя и качественно. Кухню разгромили. Все приносили обеды в контейнерах, Марина предприняла демарш: пошла в столовую и вернулась через полтора часа, дождалась вопроса Дымшева и ответила:

- Идти полчаса туда и столько же обратно, полчаса на обед, учитывая очередь, а жрать бутерброды, извините, я на рабочем месте не буду – это негигиенично, свински выглядит, и у меня слишком нежный желудок.

- Хорошо, - спокойно отреагировал Дымшев. – Будете задерживаться на полчаса в счет обеда.

- А какой-нибудь автобус нельзя до столовой организовать? – спросил Борис Соломонович.

- Я узнаю.

Неизвестно, узнавал Дымшев или нет, автобуса не дали. Скорее, не стал докучать руководству предприятия пустяками, зная по опыту, что мелочная забота начальника о подчиненных у нас выглядит либерализмом или, того хуже, заискиванием перед нижестоящими, а это начальника не красит.

О пятницах теперь не было и речи. Один раз, когда Дымшев убыл на несколько дней, остались, но все было как-то не то: вокруг строительный мусор, вместо нормального стола накрытый бумагой офисный, ничего нельзя ни толком порезать, ни разогреть, водка теплая, так как холодильник убрали…

Но вот стали замечать: Дымшев все чаще отлучается, постоянно с кем-то созванивается, закрывшись в кабинете, не каждый день проводит планерки.

- Арол ищет новый гнэздо! – с кавказским акцентом сказала Марина.

- Дай бог, чтобы так, - откликнулся Влад.

Они с Мариной улыбнулись друг другу и поняли, насколько же истосковались по прежним вечерам, сидению за картами за одним столом, нечаянным взглядам, оброненным словам, легким намекам… У Марины даже в глазу защипало.

Ждали: вот-вот Дымшев уберется, все будет по-старому.

Но он не убрался, что-то у него не ладилось с возвращением на орлиные высоты.

Ремонт закончился, стало стандартно, офисно, неуютно: дерево везде, где могли, заменили на пластик, поставили стеклянные прозрачные двери, убрали с окон занавески, повесив жалюзи. Марина этого не вынесла, собственноручно сняла жалюзи с окна, возле которого сидела, повесила занавесочки. Дымшев, увидев это, постоял, посмотрел, но ничего не сказал.

Заметили, что вид у него не всегда свежий, а глаза бывают красноватыми.

- Пианство! – поставил диагноз Павел. – Вот что губит орлов!

Кстати, «наш орел» стало укоренившейся кличкой Дымшева.

А потом исчезла и машина с шофером. Дымшев приезжал сам, но все-таки на «мерседесе», хоть и не самом крутом и не новом, а иногда его доставляло такси – когда он был очень уж несвеж после вчерашнего.

Никто в его дела не лез, он, естественно, тоже не собирался откровенничать. Целыми днями сидел в своем кабинете, перестал собирать планерки.

- Орлы вспоминают минувшие дни! – громко шептал Павел.

- В тетрис играет, - усмехался Влад.

- С женщинами на сайтах знакомств переписывается, - подхватывала Марина.

- Или порнографию смотрит, - хихикала Лиза.

- А может, просто спит, - предполагала Ирина.

Борис Соломонович молчал – не из-за уважения к начальству, просто не в его характере было подтрунивать над слабыми и неумными.

Однако, как бы ни был слаб Дымшев, а жизнь испортить им сумел, уничтожил пятницу. Правда, и сам по пятницам не задерживался, но устраиваться кое-как среди новой офисной мебели, пахнущей химикатами, не хотелось.

В начале декабря выпал первый снег, потом растаял, потом навалило за ночь столько, что нельзя было пройти, все весело взялись за лопаты, расчистили дорожки, навалив по бокам сугробы-отвалы, стало по-новогоднему красиво и празднично.

И так всем захотелось пятницы, так затосковали по ней!

Марина сказала:

- А знаете что? В комнате, где кухня была, там же только копировальный аппарат стоит. Она пустая! Взять да и привезти все обратно. То есть новое. Стол, холодильник, ну, понимаете, да?

Она была почти уверена, что ее не поддержат: очень уж радикально.

Но Борис Соломонович ответил абсолютно серьезно:

- Мне нравится. У нас тут материальные пропуска не нужны, в субботу сами все привезем и оборудуем.

Все почувствовали себя бунтовщиками и революционерами.

- Нет, а что он нам сделает? Уволит? В суде оспорим! – разошлась тихая Ирина.

- Вот именно! – поддержал Павел. – Какой-то пацан будет тут! У меня язва уже, между прочим!

Всю неделю заговорщики обсуждали план действий, собирали деньги на приобретение всего необходимого.

- Еще и плиту поставим! – грозила Марина.

- Нет, это чересчур, пожарники не разрешат, - урезонила Ирина Сергеевна.

И в субботу все исполнили, как задумали, удивляясь, как все оказалось несложно и быстро. И недорого.

Кухня приняла почти прежний вид, хотелось тут же засесть за стол, начать праздновать и сыграть мощную серию партий в литературу аж до полуночи. Но сдержались: надо все же посмотреть на реакцию Дымшева.

В понедельник он приехал поздно, около двенадцати, сразу прошел в кабинет. Через полчаса вышел и направился к кофейному автомату. Там была Лиза. Она испуганно посторонилась, Дымшев налил себе кофе, оглядел все мутным взглядом и ушел, не сказав ни слова.

Так и просидел в кабинете, а перед уездом громко сказал, ни к кому не обращаясь:

- Упрямые вы люди, я смотрю!

Очень странная фраза, если подумать. Кто упрямый, то как раз он – прицепился к кухне, которая ему не мешала. Да уж, есть люди: обвиняют других именно в том, в чем сами виноваты!

У Дымшева, видимо, миновала черная полоса, он опять с кем-то активно переговаривался по телефону, был свеж, деловит, даже возобновил планерки. Главное – ровно в шесть исчезал.

И настала пятница – первая пятница после долгого перерыва.

С утра все были слегка возбуждены.

- Я перед первым трахом так не волновалась, - сказала Марине Лиза, иногда допускавшая такие выражения, хотя и была девушка в целом интеллигентная.

- И не говори! – отозвалась Марина.

- Ничего особенного не случилось, - обмолвился Борис Соломонович, мудро умеряя чрезмерный восторг: завышенные ожидания чреваты разочарованиями.

И вот Дымшев уехал.

На этот раз не стали оттягивать, и без того истомились, тут же начали готовиться, накрывать на стол, резать, расставлять, раскладывать.

- Прямо счастье какое-то! – сказала Ирина Сергеевна, утирая глаза.

Борис Соломонович достал водку.

- На чем? – спросило Павел.

- Ни на чем. Чистая. В определенном смысле жизнь начинается с нуля. Вернее, с простых величин.

- Это очень верно, - покачала головой Ирина Сергеевна, глядя на Бориса Соломоновича с откровенной нежность, - вы даже не представляете, как это верно!

То был, наверное, лучший вечер их жизни. По крайней мере, той жизни, которую мы можем назвать пятничной.

Они сидели допоздна: сначала как следует пообщались за едой, потом играли в литературу – с азартом, с наслаждением, расходились довольные, как дети после елки.

И была еще одна пятница, и еще одна, и еще.

Первым тостом Бориса Соломоновича теперь были слова:

- За вашу и нашу свободу!

Всем понравился красивый лозунг, хотя те, кто помоложе, оказывается, не знали его происхождения. Широко эрудированный Борис Соломонович рассказал об исторических корнях этого призыва, о протестном движении в послевоенной Польше, о вводе в 68-м году советских войск в Чехословакию, о демонстрации на Красной площади, когда горстка отчаянных людей вышла с плакатами протестовать, была схвачена, избита, а потом их отправили кого в психушку, кого в тюрьму, кого в ссылку.

- Какое у нас было государство агрессивное! – удивилась Лиза.

- Оно и сейчас такое, Лизанька, - усмехнулся Влад.

- Ну, я бы не сказала! – возразила Марина, хотя тоже так думала. Просто она немного ревновала Влада к Лизе.

И в тот вечер некоторым казалось, что в руках у них не карты, а крамольные антиправительственные листовки.

Однажды вечером, когда они закончили ужин и, убрав со стола, переходили ко второй части – к картам, вдруг распахнулись ворота и въехало такси.

Из него вышел Дымшев.

Карты, конечно, тут же убрали, наскоро распихали по углам посуду и другие приметы пиршества, но все сделать не успели, Дымшев уже стоял на пороге кухни и наблюдал за суетой. Он все понял. Неровными шагами направился к столу, сел за него, широко оперся руками и спросил:

- По какому поводу? День рождения? Взятие Бастилии? Хэллу… Хэллоуин?

Ирина Сергеевна, тихая женщина, иногда проявлявшая редкостную смелость, решила все взять на себя:

- Это все я, Николай Павлович. У меня… Годовщина работы здесь, пятнадцать лет, вот я и…

Но Борис Соломонович не позволил ей геройствовать и не хотел ею прикрываться. Он сказал:

- Мы просто остались после рабочего дня пообщаться. Это запрещено?

- Вообще-то да, если с выпивкой, - ответил Дымшев. – Да и без выпивки не приветствуется.

- Насчет выпивки вам лучше знать! – отчеканила Марина.

Дымшев повернулся к ней. Долго смотрел в глаза, слегка покачиваясь на стуле. Марина спокойно выдержала этот взгляд.

- Ладно, - сказал Дымшев. – Вас понял.

Он вышел, прошел в свой кабинет, что-то взял там и уехал.

На другой день им было объявлено, что кухня упраздняется окончательно. Включая кофейный автомат. Мебель и прочее, купленное на личные деньги, вывезти в три дня. А пока помещение будет закрыто.

И явился человек, и врезал замок в дверь.

Это было объявлением войны. Вернее, уже ее началом.

Через пару дней кто-то, оставшись вечером, взломал замок.

Дымшев распорядился поставить дверь металлическую, с замками особой сложности и прочности.

А в коридоре у входа появился охранник.

В России тех лет, о которых мы повествуем, не оставалось ни одного здания, ни одного хоть сколько уважающего себя учреждения без охранника, сотни тысяч, а то и миллионы мужчин в униформе сидели или слонялись у входов – все чем-то похожие: неопределенного возраста, неуловимой внешности и с одинаковой непроницаемостью бог знает о чем думающих глаз.

Но ОТДЭ эта зараза миновала – было бы нелепо, учитывая малочисленность сотрудников и то, что ни разу за всю историю отдела не было попыток проникновения, воровства или промышленного шпионажа – слишком специфичной и узконаправленной была его деятельность.

- Автобус для столовой не сумел выбить, а охранника выбил! – возмущалась Марина. – Как он сумел, интересно, у нас же штат лимитированный!

Вскоре выяснилось, как: Дымшев уволил Бориса Соломоновича.

Не подкопаешься – по возрасту.

Хотели устроить демонстративные проводы: сдвинуть в пятницу вечером столы, принести с собой все необходимое, включая шампанское, но Борис Соломонович отговорил.

- Не надо, все равно нам будет не по себе. Лучше просто посидим в ресторане.

Без Бориса Соломоновича стало пусто и скучно, будто не один человек ушел, а половина коллектива.

Павел предложил устроить итальянскую забастовку: все делать только в строгом соответствии с правилами и инструкциями. Не подкопаешься! – спросят, почему экспертные отчеты стали составляться так медленно, мы ответим: начальство требует пунктуальности, вот мы и стараемся!

Но выяснилось, что отдел и без того всю документацию оформлял по правилам и инструкциям, с соблюдением всех мыслимых и немыслимых закорючек. Кто и когда это завел, неизвестно, возможно даже Борис Соломонович, но факт остается фактом: медленней работу делать было невозможно, ибо она и так уже делалась максимально медленно. Зато максимально скрупулезно.

Ограничились тем, что перестали общаться с Дымшевым. Только если о чем спросит. Отчеты приносили и клали ему на стол молча.

Он терпел. Или не подавал вида, что его это волнует. Или его это не волновало.

Тем временем Лиза Станюк поменяла бойфренда и квартиру, жила теперь далеко. И решила уволиться.

Без нее Павел и Влад заметно увяли, Марина это видела, ее это обижало. Она шарила по интернету, искала другую работу.

Пришли предновогодние дни, которым раньше радовались, украшали елочку, растущую у входа, игрушками, вешали на нее электрическую гирлянду, разбрасывали канитель по другим деревьям, в сугробы вдоль дорожек втыкали сосновые веточки, специально купленные на рынке.

Сейчас ничего этого не хотелось делать. А когда несколько дней подряд валил снег, не взялись, как раньше, за лопаты и метлы, протоптали только дорожку от ворот к двери. По распоряжению Дымшева была пригнана небольшая снегоуборочная машина, та за пару часов, бесстыдно тарахча и бесцеремонно катаясь туда-сюда, сгребла весь снег за ворота, оставив голое неприглядное пространство и выворотив, это уж как водится, пару бордюров из окаймления дорожек, которые никто и не подумал поставить на место.

О пятницах забыли.

А потом был нанесен последний удар: ОТДЭ перевели в главный административный корпус, сотрудников посадили в огромной комнате, похожей на цех, в ней за перегородками стояли десятки столов, при этом Павел, Ирина, Влад и Марина сидели даже не рядом, а там, где нашлись свободные места. Сначала они ходили друг к другу в гости, а потом Марина, отыскав работу получше и поближе к дому, уволилась, за нею уволился и Влад, остались только Павел Кочетов и Ирина Сергеевна, которые и раньше были не особенно дружны, а теперь и вовсе не общались.

Прошел год.

Однажды Марина стояла, ждала маршрутку (старая ее машина была в очередном ремонте), мимо проехал маленький красный автомобиль, притормозил, сдал назад, из него выскочила Лиза – похорошевшая и даже как бы помолодевшая, хотя куда уж больше.

Подруги обнялись, наскоро обменялись сведениями о жизни: у них все было хорошо, Лиза собиралась замуж, Марина, как выяснилось, тоже.

- Сама удивляюсь, но – повезло, встретила приличного мужчину. Как миллион в лотерею выиграть!

- Но кто-то ведь выигрывает.

- Вот мне и выпало.

Порадовались друг за друга, Лиза предложила подвезти.

В машине вспомнили о работе в ОТДЭ, о пятницах, об игре в литературу.

- Как там Борис Соломонович? – спросила Лиза.

- Прибаливает. Павла встретила, он рассказал.

- А что с ним?

- Возраст.

- А это, как его… Дымшев. Вернули его в министерство?

- Понятия не имею, - сказала Марина. – Зато знаю, почему он был таким странным. Когда нас в корпус перевели, мне одна женщина из отдела кадров рассказала. У него, оказывается, жена и маленький сын попали в аварию, погибли оба. Какой-то грузовик виноват, но по суду вышло, что как бы не виноват. Дымшев нашел водителя, избил до полусмерти, ему дали условный срок, посоветовали затаиться, найти скромную работку. Вот он у нас и пересиживал.

- Надо же, - Лиза сморщилась от сострадания. – Если бы мы знали…

- А что бы изменилось? У человека в жизни что угодно может случиться, но он при этом должен человеком оставаться или нет?

- Это верно, - кивнула Лиза.

Некоторое время они молчали, размышляя о крутых поворотах жизни.

Потом Лиза, глядя на сияющую предновогодними огнями витрину универмага, улыбнулась и сказала:

- А я часто вспоминаю наши пятницы.

- Я тоже.

- Хорошее было время.

- Еще бы, - в лад и в тон ответила Марина, но тут же вдруг сама себе возразила: - Да ничего хорошего на самом деле! Так бы и сгнили там насмерть!

- Тоже верно, - согласилась Лиза. – Но все-таки хорошо же было?

- Я и не спорю.